Творчество

Публицистика

С рождения судьба как будто заговорила Генриха Семеновича Штейнберга на удачу: в компании мальчишек он был несомненным лидером. Ему одинаково хорошо, будто бы играючи, давались футбол, силовые упражнения, спортивные игры, учеба, общение с людьми... Для девочек он был настоящим кумиром! О том, как Штейнберга воспринимали сверстники, блестяще написал Андрей Битов в повести «Путешествие к другу детства». Битов рос вместе со Штейнбергом и, как следует из его прозы, всегда одновременно восхищался талантами друга и завидовал им, постоянно сравнивал себя с ним. В чью пользу было это сравнение – совершенно очевидно. Еще бы, уже в молодости о Генрихе рассказывали невероятные истории: он и с Ласточкиного Гнезда прыгал, и тяжеленный лом больше тысячи раз поднимал. Генрих в памяти сверстников запечатлелся настоящим Гераклом с целой вереницей всем известных подвигов.

Молодые годы прошли у Генриха Семеновича в окружении плеяды выдающихся современников, ставших десятилетиями позже олицетворением своего времени. Жизнь радовала Генриха встречами с самыми яркими представителями поколения – учеными, военными, космонавтами... Круг общения Штейнберга – это также Бродский, Рейн, Битов, Горбовский, Кушнер, Козаков, Юрский, Городницкий, Фоменко, Чилингаров... Не только научная, но и творческая интеллигенция. Грустит сегодня Штейнберг о том, что только дважды в жизни общение не сложилось: когда-то давно разминулись на неделю во времени с С. Королевым, а совсем недавно – и тоже на семь дней! – с Б. Чертоком. В обоих случаях встречи уже были запланированы, но судьба распоряжалась по-своему.

Беседуя с Генрихом Штейнбергом, невольно ловишь себя на мысли, что в его биографии время как будто раздвинулось, потекло по другой траектории, вышло в новое измерение. Представляется невероятным, почти фантастическим, чтобы все вехи и события уместились в одну жизнь: вулканология и космонавтика, луноходы и гейзеры, спорт и наука. Но в цепкой памяти Штейнберга не только розы успехов и фанфары побед. В ней еще военное детство, предательства, наветы, тюремное заключение, следствие по расстрельной статье, мучительные судебные разбирательства.

Во многих областях науки Генрих Штейнберг стал пионером – он руководил программой по ходовым испытаниям лунохода, моделировал вулканический процесс, организовывал аэроконтроль состояния вулканов... В характере ученого сильна авантюрная жилка первопроходца и непоколебимая уверенность в своих силах. Как известно, на долю таких людей и выпадают самые сложные испытания.

Несмотря ни на что, всю жизнь Штейнберг оставался романтиком и настоящим мужчиной: в его судьбе не только «любимые вулканы» вроде итальянского Стромболи, но и любимые женщины, бурные романы, свадьбы и разводы, в итоге – пятеро детей: три сына и две дочери. Как любит шутить ученый, основные вехи в его жизни – даты рождения детей и даты старта извержений. Ученому посвящены стихотворения известных поэтов, его имя – в поэмах и мемуарах тех, с кем Штейнбергу довелось вместе идти по жизни.

Не понимаю, когда он все успевал – прыжки с парашютом, испытания в центре подготовки космонавтов, докторская диссертация... Вся жизнь Генриха Семеновича – пунктиры между точками, разбросанными на географической карте: Ленинград, Камчатка, Курилы, Москва, Соединенные Штаты, Латинская Америка... Самолеты и вертолеты – такое же привычное средство передвижения, как велосипед или автомобиль. Трудно сказать, в чем Штейнберг совсем не разбирается: его «золотые руки» способны починить, кажется, любое техническое устройство, у ученого есть сертификаты водолаза и летное свидетельство, он отлично разбирается в электрике, катается на горных лыжах, стреляет, знает толк в стихах и винах, может редактировать журнал, проводить экскурсии по Долине гейзеров... А когда еще осознаешь, сколько при этом травм и боли мужественно пережил знаменитый «вулканавт», кажется, что имеешь дело действительно с «железным» человеком, который благодаря осознанным и развитым сверхспособностям умеет управлять не только временем, но и материей, пространством. К своему телу Генрих Семенович относится с вниманием, но не без юмора: «как хороший автомеханик к машине». На ногах перенес инфаркт и после этого продолжил изнурительные полеты-спуски-научные занятия...

В свои семьдесят с гаком Генрих Семенович сух, подтянут, прост, деятелен и работоспособен. Он доверительно рассказывает о новых планах... Москву он принимает и знает, но душа всегда зовет на вулканы. В его доме все устроено так, чтобы рабочий процесс проистекал максимально эффективно: хозяин может мгновенно найти любую книгу или документ на стеллажах, где сплошь реликвии: уникальные фотографии, видеоархивы, портреты и автографы, посвящения Нобелевского лауреата Бродского. Работа занимает большую часть его времени.
Соприкасаясь с могучим энергетическим полем Штейнберга, проникая в его многоплановый внутренний мир, отчетливо понимаешь, что улыбка фортуны – это только половина его успеха в жизни, она не обеспечивает побед, а предрасполагает к ним. Вторая половина – ежедневный тяжелый труд души, тела и разума, полная самоотдача любимому делу, настойчивость и решительность в достижении всех поставленных целей, уверенность в своих силах и возможностях, потрясающий интерес к жизни и воля к ней.

Беседа с Генрихом Семеновичем – уникальное путешествие по его жизни, встреча с давними друзьями и знакомыми, полная неожиданных открытий и крутых поворотов. Мы говорили с ним не о его достижениях в разных областях, а о простых и важных вещах, значимых в жизни каждого человека, – истоках, поисках, движении, человечности...

– Генрих Семенович, почему при всех ваших многочисленных талантах, проявившихся в детстве, вы выбрали именно геологию в качестве профессии?

– Так сложилась жизнь. Мне сейчас вспоминается Сибирь, село Емуртла на границе Омской, Курганской и Тюменской областей. Туда в эвакуацию отправили два интерната из Ленинграда: детей архитекторов и художников. Со многими из ребят мы потом бывали вместе в пионерлагере, у меня с ними сохранились теплые дружеские отношения на всю жизнь. После войны я много общался в кругу коллег отца. Родители надеялись, что я продолжу семейную традицию, стану архитектором, я даже занимался в художественном кружке. Кстати, Женя Рейн и Андрей Битов – тоже архитекторские дети, из того же пионерлагеря и из того же интерната, что и я... У всех жизни сложились по-разному.
Из седьмого класса меня исключили за плохое поведение, свидетельства об окончании не дали, только справку. Учился я хорошо, но дисциплина хромала – характер у меня неугомонный. Отчисление было равносильно катастрофе. Мой отец был тогда начальником управления Аэропортстроя, он всю войну строил фронтовые аэродромы – для истребителей, штурмовиков – и посадочные площадки в блокадном Ленинграде. А после войны построил Ленин-градский аэропорт. На фронт он ушел добровольцем в июле
1941-го, был ранен. А поскольку дивизия добровольцев в августе перестала существовать, то военком, выписывая отца из госпиталя, решил, что архитектор – это тот же строитель, и направил его на работу в управление аэродромного строительства, в УАС НКВД. Военное строительство тогда относилось к этому ведомству. Вся война отца прошла на Ленинградском фронте: в 41-м – ранение, в 43-м – орден Красной Звезды за прорыв блокады, в 44-м – орден Отечественной Войны за снятие блокады, медали «За оборону», «За Победу»... После войны отцу предложили продолжить работу «под крышей» НКВД, но он отказался и ушел в только что созданный Аэрофлот. Я очень уважаю этот его выбор. Кстати, отцу предлагали и фамилию поменять, и документы исправить, но он этого делать не стал. Оставаясь членом правления Союза архитекторов, он строил аэропорты в Ленинграде, Риге, Мурманске.
Отец обратился к своему товарищу, начальнику летного училища, с просьбой принять меня в училище. И меня зачислили с нарушением из-за пресловутой справки об окончании семи классов. Но стать летчиком, видно, была не судьба: вскоре начальник училища сменился, а меня перевели в другую школу, где я и доучился. В 1953-м в стране была жуткая неразбериха, арестовали и расстреляли Берию, начались большие перемены... Еще в восьмом-девятом классе я принял решение не идти на такую работу, где я буду от кого-то зависеть. Выбирал сначала между спортом и всем остальным. В 1952-м я играл в воротах юношеской сборной Ленинграда по футболу, в 1953-м в первой мужской команде «Труда». В 1955-м меня пригласили в дубль «Зенита»... Но я хотел быть как можно дальше от городов. Все детство я видел, как давят на отца. Перед глазами была трудная судьба дяди Бориса. Я выбирал свободу – это был решающий фактор: чтобы никаких обкомов, райкомов, никакого партийного начальства. Одна из первых книжек, которую я прочитал еще в эвакуации в Сибири, была «Плутония» Обручева. Меня геология привлекала еще и своим палеонтологическим уклоном. Я поступил в Ленинградский горный институт. Окончил его по двум факультетам: геофизическому и геологоразведочному.
Мои специальности – «геофизические методы поисков и разведки» и «геология и разведка месторождений» – дали мне искомое чувство свободы. На вулкане все зависит только от тебя. Ты находишься в своем естественном режиме. В городах жизнь похожа на спектакль посредственной труппы, поставленный плохим режиссером. Жизнь проходит автоматически, работают другие законы. На Камчатке я жил, как в душевной эмиграции: по нормальным естественным законам. Вулканология стала не просто профессией, а образом жизни.

– Как вы оказались на Камчатке?

– После третьего и четвертого курсов, в 1956 – 1957 гг., производственную практику я проходил на Камчатке, в экспедиции 11-го района, 5-го геологического управления. Тогда Камчатка была безлюдной страной: на весь Петропавловск всего два каменных здания. Дорог не было. Я работал в поисковом отряде, уходили в маршруты на две-три недели: четыре человека, три лошади – и вперед. Радиосвязи не было, только на базе партии для связи с экспедицией. Мне эта страна-Камчатка и тамошняя жизнь очень понравились. И потому на распределении я решительно сказал, что поеду только на Камчатку. Я распределялся как инженер-геофизик, специальность у меня была «закрытая», № 62: «поиски и разведка месторождений радиоактивного сырья», а проще – урана. Готовили нас для первого главка министерства среднего машиностроения, теперь это многократно уменьшенное ведомство называется Росатом. Учили нас шесть лет, стипендию платили повышенную, в расписании многие занятия наши не значились: в деканате поясняли, что мы «за дверьми», то есть на «секретных занятиях». По моей специальности сформировали две группы. Я учился в первой, считавшейся элитной, «мужской».
На распределении мне последовательно предлагали Новосибирск, Алма-Ату, Ереван... Я отказывался, и отправили меня в Хабаровское геологическое управление. Мне повезло: начальником там был Виктор Арсеньевич Ярмолюк, много лет проработавший на Камчатке и приезжавший однажды в партию, где я проходил практику. Я ему позвонил, он меня вспомнил и дал добро работать на Камчатке. Так я начал трудовой стаж в только что организованной Камчатской геолого-геофизической обсерватории Сибирского отделения Академии наук.

– А как возник ваш интерес к Луне?

– Геология Луны – это занятие для души. У меня это было что-то вроде хобби: полагал, что где-то (у нас же все засекречено) этим занимаются высокие профессионалы. Но однажды в академическом журнале читаю материал по геологии и понимаю, что все решительно не так! Сажусь за стол и пишу обстоятельную статью, иллюстрированную моими аэрофотоснимками вулканов, дополняю их сравнением со снимками Луны и некоторыми расчетами. Большую статью отправляю в этот журнал, а раздел из нее довожу до объема, установленного регламентом «Докладов Академии наук». Но в «Докладах» без представления академика статьи не публикуются. Кто из действительных членов академии занимается Луной? Фамилии, имена не известны, в прессе фигурируют «псевдонимы»: Главный Конструктор и Главный Теоретик. У моего приятеля, научного обозревателя «Комсомольской правды» Ярослава Голованова, узнаю, что Главный Конструктор – академик Королев. Отправляю статью на его имя в президиум Академии наук с сопроводительным письмом, что хотел бы заниматься этой проблемой. Через пару месяцев получаю из «Докладов» извещение о том, что к ним поступила статья с представлением. А вскоре открытку без обратного адреса и без подписи, но с номером телефона. Статья вышла в октябре 1965 года. Как сказал мне Ярослав Голованов, набранное петитом «представлена академиком С. П. Королевым» было первым упоминанием имени Главного Конструктора в открытой печати. Помощник Королева позвонил мне и сказал, что 15 января сообщит дату и место, где Главный Конструктор меня примет. Но 14 января Сергея Павловича не стало. Я встретился с его заместителем Тихонравовым.
В 1968 году мне предложили возглавить экспедицию по испытанию лунохода. Тогда же профессор Черкасов, с которым мы работали по свойствам лунных пород, сказал мне, что в Академии наук идет набор научных сотрудников для работы в космосе, и посоветовал написать заявление. Полететь очень хотелось, я подал заявление в группу кандидатов в космонавты-исследователи. Месяц проходил медицинскую комиссию, потом четыре недели крутил центрифугу. Вот до сих пор остались данные по центрифуге: 4, 6, 8 и 10g. 1 октября 1971 года должен был прибыть для подготовки с экипажем, старт наметили на четвертый квартал 1972 года. Полет не состоялся в связи с катастрофой «Союза-11». Экипаж летел без скафандров и погиб на посадке при разгерметизации корабля. В связи с этим было принято решение кресло космонавта-исследователя снять и отправлять на орбиту экипажи в составе двух человек, обязательно в скафандрах. Корабль «Союз-ТМ» с экипажем из трех человек стартовал только через 10 лет.

– Вы о чем-то сожалеете в жизни?

– Конечно, сожалею: ошибался часто. Порой только потому, что действовал, не сообразуясь со строго установленными порядками.

– Вы неоднократно спускались в кратеры действующих вулканов, прыгали с парашютом, погружались... Вам знакомо чувство страха?

– Страх возникает, когда ситуация неуправляема или непонятна. Пять раз я падал на самолетах и вертолетах. Четыре раза было полное понимание того, что происходит и может произойти, потому что я находился на месте второго пилота, вел штурманскую привязку, и потому страха не было. А вот когда однажды вертолет по непонятным причинам стал падать, было страшно. При спусках в кратер вулкана страх есть на стадии принятия решения, когда соизмеряешь риск с возможным или ожидаемым результатом. Но когда решение принято, спуск начат, для страха не остается места. Ибо зрение, слух, мозг, руки, ноги загружены напряженной работой, и пространства для воображения и домыслов нет. На мой взгляд, страх в значительной степени дело воображения: ты представляешь, что может случиться, и тебя охватывает страх... По лежащей на земле доске шириной в тридцать сантиметров вы пройдете совершенно спокойно, но если вам эту же доску поднять на уровень четвертого этажа, вы откажетесь идти по ней. В чем разница? По доске на земле вы просто идете, воображение спит. А с поднятой доски вы можете упасть, потому что на высоте у вас включается воображение и появляется страх. Когда уже поднялся из кратера и откручиваешь память, как в кино, в обратную сторону, понимаешь, что здесь, здесь и здесь с тобой могло что-то случиться. То есть задним числом переживаешь то, что могло произойти, но не произошло. Не произошло потому, что не было времени и возможности испугаться...

– Откуда ваш интерес к литературе, поэзии?

– Сначала – воспитание отца, он очень любил литературу. Уже во время учебы в Ленинградском горном институте я дружил с ребятами из литературного объединения, которым руководил Глеб Семенов, замечательный педагог, поэт. Это было очень сильное ЛИТО. Оттуда вышли поэты Володя Британишский, Александр Городницкий, Леонид Агеев, Олег Тарутин, Лена Кумпан. В Технологическом институте учились талантливые поэты: мой друг Женя Рейн и приятели Дима Бобышев и Толя Найман. Я общался с членами и того, и другого объединений. Из них вышло много прекрасных поэтов. А еще вернулся из армии Витя Соснора, в Герценовском институте творил Александр Кушнер... Многие мои товарищи и друзья были поэтами. А вот сам я стихов никогда не писал. Если не считать того, что изредка в «Вечернем Ленинграде» мы с Женей Рейном писали фельетоны, в том числе и рифмованные, для рубрики «На острие пера». Но к поэзии это никакого отношения не имеет. Зато у меня дома, в большой трехкомнатной квартире, часто проходили встречи поэтов.

– А как вы воспринимаете поэзию – через сердце или через разум?

– Трудно сказать. Как женщину, поэзию не разделишь между умом и сердцем. Это и смысл, и музыка, и ритм. Только разумом можно воспринимать прозу. А восприятие поэзии – совершенно особое, целостное.

– Что вас вдохновляет в жизни?

– Не люблю слов «вдохновение», «творчество» – их заездили. Для работы в науке желание узнать и понять важнее, чем вдохновение. Не знаю, нужно ли вообще вдохновение для науки... Мне нравится определение академика Арцимовича: «Наука – это удовлетворение любопытства за счет государства». В науке вдохновение, если уж пользоваться этим термином, появляется в процессе работы, самое главное – садиться и трудиться. Хотя, как известно, и в литературе некоторые так поступали: «Ни дня без строчки!».

– А ваш друг поэт Иосиф Бродский ждал вдохновения или методично трудился над стихами?

– Честно говоря, несмотря на нашу давнюю дружбу, я не знаю, как он работал... И если я догадываюсь, что его стихотворения появлялись из эмоциональных впечатлений, то процесс его работы над прозой для меня вообще загадка.

– Как вы познакомились с будущим Нобелевским лауреатом?

– С Иосифом меня в 1959 году познакомил Женя Рейн, мой товарищ еще по интернату и пионерлагерю архитекторов, друг Бродского. Мы встретились, кажется, у Иосифа, в маленькой квартире на Пестеля, которую еще называли «шкафом». Он тогда отделил для себя полкомнаты и жил там, отгородившись от родителей. С ними я познакомился гораздо позже.
До этого я однажды побывал на выступлении Бродского, но особого внимания на его стихи тогда не обратил. Он был начинающим тогда, а начинающих было много, литературная жизнь в Ленинграде кипела. Потом мы подружились. Иосиф любил грузинское вино, и я нередко потом навещал его с бутылкой хорошего вина, но чаще пили кофе. Он был любознателен и интересовался всем: вулканами, геологией, авиацией, футболом. Задавал массу вопросов.

– Почему Бродский так и не приехал к вам на Камчатку? Ведь другие писатели и поэты побывали у вас там в гостях...

– Иосиф сам попросил однажды, зимой 1961 года, чтобы я взял его в экспедицию на вулканы. Но тогда не сложилось, поскольку мы были еще плохо знакомы, а мне нужны были действительно надежные рабочие. До этого он уже успел поработать в геологических экспедициях, и я знал, что Иосиф с середины сезона сорвался и уехал из Дальневосточной экспедиции. У меня на Камчатке в гостях бывали Андрей Битов, Миша Мейлах. Два сезона на сейсмической станции работал Глеб Горбовский. После того как Женю Рейна выгнали из института, я помог ему устроиться в экспедицию на Камчатку, где он тоже работал два года. Я трижды пытался добиться того, чтобы Бродский приехал ко мне на Камчатку, но ему трижды отказывали – требовалось особое разрешение МВД. А лететь на свой страх и риск с билетом, выписанным на имя Миши Мейлаха, он в последний момент не захотел. Мне кажется, русская поэзия много потеряла оттого, что Иосиф не побывал на Камчатке. Ему так хотелось полетать над вулканами...

– Вы встречались с Иосифом Бродским и в США. Расскажите, пожалуйста, о ваших встречах.

– В СССР мы в последний раз виделись в марте 1972-го, за два месяца до его отъезда. Каждый год круг друзей отмечал день рождения Иосифа, и в этот день он всегда звонил из Америки и разговаривал с нами. Но мы всегда скорее обсуждали с ним события, новости, чем говорили о творческом процессе. К тому же все разговоры прослушивались и записывались, мы это знали. В Нью-Йорке мы встречались дважды: в 1989-м я два или три дня жил у него на Мортон-стрит. Я там был проездом – моей целью являлся Геологический конгресс в Вашингтоне. Это был мой первый выезд за рубеж, до этого я считался невыездным, даже с международной корреспонденцией по научным вопросам были проблемы. Иосиф, конечно, изменился внешне – прошло много лет, – но был вполне узнаваем. С ним было легко. В первый же день, узнав, что из Вашингтона я еду в Аризону, он посадил меня в свой «Мерседес» и, сказав, что в Аризоне сейчас жара под 40 градусов, повез в магазин, где приобрел мне «летний комплект»: легкий пиджак, рубашку, джинсы, кроссовки и что-то на голову. Было это весьма уместно: в СССР тогда валюту не продавали, а туристам и командированным после предъявления паспорта с визой обменивали 30 долларов, о чем делали отметку в паспорте. Потом мы гуляли по Нью-Йорку, сидели у него дома...
Когда я в другой раз позвонил ему из Майами, двигаясь на извержение вулкана Сьерра-Негро в Никарагуа, он очень просил меня не лезть никуда и позвонить, когда все закончится. Он хорошо помнил о моих травмах и знал мой характер. Второй раз я побывал у него в гостях в мае 1994-го, в новой его квартире на Бруклине, где он жил с красивой и молчаливой женой Марией и маленькой дочкой Анной-Марией-Александрой, Нюшенькой. Мы отправились в китайский ресторан, он нас угощал. Иосиф был человек широкой души. Потом он читал переводы из Еврипида, сделанные по просьбе Любимова, много курил, говорил о театре... Расстались на договоренности о моем приезде на его день рождения, но встреча не сложилась, я поздравил его по телефону. В следующий раз мы с Женей Рейном и Сашей Кушнером прилетели уже на его похороны... Поминали Иосифа Бродского три дня подряд в «Русском самоваре».
У меня на полке есть практически все его книги с автографами. Подчас – очень остроумными, например: «Вулканологу от волканолога – милому Генке от симпатичного Иосифа» на книге «Конец прекрасной эпохи». Или: «Пока ты занимался лавой, я путался с одной шалавой. Дарю тебе, герой Камчатки, сей путаницы отпечатки» – на сборнике «Новые стансы к Августе».
Мистическая история произошла с письмом, которое я отправил ему к Рождеству в декабре 1995 года с Гавайских островов. На конверте я по российской привычке сверху написал адрес получателя, а внизу свой, дальневосточный... И получил его через месяц – уже после его смерти.
Иосиф хотел посвятить мне стихотворение «Дебют». Но поскольку обычно стихотворения как-то связаны с теми, кому их посвящают, то я по понятным соображениям попросил его этого не делать. Сейчас, конечно, о том жалею...


НАША СПРАВКА
Штейнберг Генрих Семенович. Родился 13 февраля 1935 года. Как ученый работал на более чем 20 извержениях вулканов, в том числе курильских – Алаид (1972 год), Тятя (1973), Сарычева (1976), Грозный (1989), Кудрявый (1999).
В 1992 г. руководил группой вулканологов, направленной по решению правительства России в Никарагуа. Штейнберг в короткий интервал между взрывами поднялся на вулкан Сьерра-Негро и спустился в действующий кратер, собрав образцы и материалы, необходимые для прогноза дальнейшего хода извержения и определения време-ни его окончания. Прогноз, подготовленный
Штейнбергом, оказался верным. Ни американские, ни европейские вулканологи, прибывшие на извержение раньше, не смогли получить подобных результатов. Заключение Штейнберга позволило правительству Никарагуа принять решение о прекращении эвакуации населения и отменить чрезвычайное положение.
С 1992 г. созданный Штейнбергом в Южно-Сахалинске институт вулканологии и геодинамики РАЕН начинает ежемесячно давать прогнозы вулканической активности, ожидаемой в следующем месяце (квартале) на наиболее населенных островах южных Курил – Итурупе и Кунашире. Основанием для прогнозов становятся данные сети станций и регулярные наблюдения, проводимые в том числе лично Штейнбергом в кратерах действующих вулканов. Ошибочных прогнозов в 1992 – 2000 годах не было.
В октябре 1999 г. Штейнберг предупредил губернатора Сахалинской области и мэра Курильского района о предстоящем извержении вулкана Кудрявый. Точный прогноз (отклонение 7 часов) позволил провести необходимые мероприятия, предусмотренные для подобных случаев. В момент старта извержения Штейнберг и участники экспедиции находились на кратере. В стадию максимальной активности вулкана, выполнив необходимые наблюдения и исследования, Штейнберг вывел отряд с кратера, пройдя в темное время суток через зону интенсивного пеплопада, ни один сотрудник не получил травмы. На следующий день Штейнберг с коллегами поднялся на кратер, где находился до конца извержения.
В 1992 году Штейнберг был в составе группы ученых, открывших первый в мире минерал рения (очень редкого металла), а в 1994 – 1999 годах была проведена детальная разведка этого уникального, единственного из открытых в мире, месторождения, находящегося на о. Итурупе, на вулкане Кудрявый.
В 1966 г. Штейнберг защитил кандидатскую, а в 1988 г. докторскую диссертацию. Имеет более 200 работ и изобретений и продолжает работать в экспедициях, участвуя в исследованиях, которые проводятся в кратерах действующих вулканов.

Назад к списку

Поиск

Письмо автору
Карта сайта
 1
eXTReMe Tracker