Женская поэзия

Адамович Татьяна

Оригинал материала находится по адресу:
www.mhpi.ru/tutor/pages/pogankin/myths/gumilev.php

В. Поганкин. «Три любви Н. Гумилева»
Понять поэта значит разгадать его любовь. О совершенстве мастера мы судим по многим признакам, но о значительности его только по одному: любовь, страсть или влюбленность художника предопределяет высоту и глубину его поэтического дара.
Г. Чулков
О жизни Гумилева писать не просто трудно, а очень трудно.
Всякая биография складывается из людей, которые лгут, и документов, которые лгут не меньше. Люди делают это по многим причинам: одни, потому что всегда говорят о себе, даже рассказывая о ком-либо; другие стремятся таким образом скрыть свои неблаговидные поступки; третьи — клевещут, поскольку ненавидят или презирают тех, о ком пишут, чаще всего втайне завидуя им. Кроме того, существуют элементарная забывчивость, непонимание и желание соригинальничать, чтобы тебя запомнили. Причин, по которым лгут документы, не меньше, поскольку пишут их те же люди. Гумилев же, следуя завету Ницше, словно «коллекционировал» врагов самого разного калибра: иногда складывается впечатление, что он успел задеть и настроить против себя всех, кого только смог. Не случайно он говорил, что акмеист должен идти путем наибольшего сопротивления.
В результате в руках биографа остаются лишь некоторые факты, достоверность которых несомненна, и стихи. Но стихи нужно уметь читать, а события — интерпретировать. Основной инструмент этого ремесла — интуиция — предмет, в отечественном литературоведении не жалуемый, но в филологическом обиходе незаменимый. Мне кажется, нашей науке зачастую не хватает внимания к личностным отношениям и элементарного чувства юмора, которые неизменно приносятся в жертву «объективности». А они, эти личностные взаимоотношения и индивидуальные особенности, и определяют все.
В случае с Гумилевым ситуация осложняется еще и тем, что даже в свою насквозь театрализованную эпоху поэт выделялся особым мифотворчеством. Известна характеристика Б. Лившица, охарактеризовавшего Гумилева как человека «не отличавшего литературных убеждений от личной биографии». Жизнь и стихи акмеиста № 1 не только окружены мифами, но питаются ими и бесконечно их порождают, сливаясь в нерасторжимое единство. В сущности, поэт и есть миф, и абсолютно пустая затея выделять из него некий экстракт «реального человека».
Но публика и строгая наука требуют именно этого, и я вынужден идти на компромисс…
* * *
В наши дни Николай Гумилев — один из самых читаемых и популярных поэтов в России, что нельзя объяснить лишь модой или включением его творчества в школьную программу, хотя и эти моменты играли определенную роль в конце 80 — начале 90-х годов. Главный секрет его успеха — в том обаянии благородства сильной личности и мужественной поэзии, дефицит которых нынче очевиден. Тем не менее и сегодня слова Анны Ахматовой о том, что Гумилев — «самый непрочитанный поэт» остаются верными. Не случайно составители наиболее полного и точного трехтомного собрания сочинений поэта1 вынуждены оговориться, что оно «не претендует на финальность и какое бы то ни было приближение к типу академического издания». Они же приводят и причины подобной «непрочитанности» поэта. Это «состояние библиографии русской литературы ХХ века», разбросанность и частичная утрата рукописей Н. Гумилева, мифологизированность и недостаточная исследованность биографии, а также слабая изученность его поэтики и мировоззрения.
Настоящая заметка посвящена одному из непростых периодов жизни Н. Гумилева, а точнее — его отношениям с тремя женщинами.
Как писал первый биограф поэта Павел Лукницкий, «у Гумилева всегда была потребность именно в женском общении. Он считал женщин существами более тонко, более эмоционально и, может быть, восторженно реагирующими на таинства и чудеса поэзии». Это типично для маминого любимчика с неистребимой тягой к женственности, каким и был Гумилев. Таких женщины действительно понимают лучше, поскольку вообще более склонны к возвышенному. Если они и причиняют боль, то мужскому, а не творческому самолюбию.
Итак, три самых «странных» любви Николая Гумилева: Анна Ахматова, Машенька Кузьмина-Караваева и Ольга Высотская.
* * *
С Аней Горенко (своей будущей женой и, вероятно, величайшей поэтессой России Анной Ахматовой) Гумилев познакомился в конце 1903 года (23 или 24 декабря), когда ему было 17, а ей 14 лет. Как известно, оба они тогда учились в Царскосельской гимназии. Начало их отношений — обычная гимназическая влюбленность в духе декадентских романов, которыми зачитывались тогдашние молодые люди. Влюбленность, разумеется, трагическая, неразделенная, сопровождаемая эффектными безумствами вроде похищения цветов с императорской клумбы в день рождения возлюбленной и неудачных покушений на самоубийство, — одним словом, типичная школьная мелодрама из числа тех, о которых так приятно вспоминать в зрелые годы, став приличным, благопристойным господином. Однако, наверное, только сама Ахматова впоследствии понимала, насколько важной и даже определяющей оказалась эта поистине «роковая» страсть для будущего поэта.
Молодой человек самоутверждался, выстраивая свою жизнь по определенному образцу, который, заметим сразу, абсолютно не приемлет благополучного исхода любовной страсти. Юноша не просто жаждет любви, он ищет «гибели». Любовное поражение — единственное, которое не унижает мужчину и дает возможность испытать полную иллюзию гибели (одно из самых привлекательных стремлений юности), но одновременно может трактоваться как нравственная победа. В своем стремлении к успеху молодой человек интуитивно влечется к «роковой», обреченной на неудачу страсти, и выбор его избранницы диктуется той самой «неосознанной жаждой гибели», или, как сказал бы Ницше, «amor fati». Вероятно, прав был А. Н. Толстой, тесно общавшийся с Гумилевым в его «парижский» период, когда писал, что «смерть всегда была вблизи него, думаю, что его возбуждала эта близость». Подтверждение тому можно найти и у лучшего знатока Гумилева и его поэзии — Анны Ахматовой: «Дело в том, что и поэзия и любовь были для Гумилева всегда трагедией. Оттого и „Волшебная скрипка“ перерастает в „Гондлу“. Оттого и бесчисленное количество любовных стихов кончается гибелью…»
В этой истории нет свидетелей, все соучастники. Всех мемуаристов легко поделить на два противоположных лагеря: «гумилевцев» и «ахматовцев». В зависимости от этой ориентации кто-то один из двух впоследствии великих поэтов оказывается «виновным» в том, что их любовь и брак оказались мучительным Роком. Мне особенно сложно — я бесконечно люблю обоих.
На первый взгляд, — идеальная пара, и человеческая дружба и глубокое уважение, связывавшие этих людей на протяжении всей жизни, тому подтверждение. Мужественнейший из мужчин и воплощенная женственность — не об этом ли писала Марина Цветаева в стихотворении «Двое»:
Есть рифмы в мире сем:
Разъединишь — и дрогнет.
Гомер, ты был слепцом.
Ночь на буграх надбровных.
Ночь — твой рапсодов плащ,
Ночь — на очах — завесой.
Разъединил ли б зрящ
Елену с Ахиллесом?
да и у самого Гумилева есть горькие строки, перекликающаяся с цветаевскими:
Но люди, созданные друг для друга,
Соединяются, увы, так редко…
Однако нельзя забывать об особенностях как личностей обоих поэтов и их круга, так и эпохи, в которую они жили. А эпоха эта, названная впоследствии «серебряным веком», представляла собой огромный театр, где каждый выбирает свою собственную роль в мировом спектакле. Изначальная и неизменная роль Гумилева — конквистадор, покоритель и рыцарь-романтик; амплуа Ахматовой (тогда еще Горенко) — непокоримая, роковая «женщина-змея», ускользающая из любых рук и оставляющая незаживаемые раны от укусов. Ее роль в вечной битве между мужчиной и женщиной беспроигрышна, хотя не менее трагична, он — обречен, причем оба, в принципе, отдают себе отчет в происходящем. Но… «сильных влечет бездна».
Некрасивый, нескладный, неуместно высокопарный и надменный Гумилев не нравился Ане Горенко. Девушки, как известно, взрослеют раньше, такие, как Аня, — в особенности.
«Ане он не нравился, — писала впоследствии ее школьная подруга В. Срезневская, — вероятно, оттого, что в этом возрасте девочки мечтают о разочарованных молодых людях старше 25 лет, познавших много запретных плодов и пресытившихся их пряным вкусом».
Тип бунинской Оли Мещерской в сочетании с героиней «Чистого понедельника». Не влюбиться тогда в юную Горенко Гумилев просто не мог — слишком уж необыкновенна была эта девушка в классических декорациях Царского Села. Предвидя возможные возражения со стороны поклонников фотомодельных стандартов, напомню: Ахматова была не просто красивой, но фантастически красивой женщиной. Ее красота изысканна, таинственна и экзотична, а красота — божество всякого художника. Аня Горенко стала для Гумилева главной Тайной, его первым Странствием, Африкой до Африки.
Ей нужно было губить, ему — гибнуть, и лишь масштаб личностей, втянутых Роком в эту игру, спас ее от пошлости дешевого мелодраматизма. Истинное и сильное чувство настолько срослось с откровенной театральностью, что это дикое сочетание, по-видимому, и стало новым типом трагизма. Если угодно, это был их «профессиональный» Рок: поэтическое благополучие обоих требовало неблагополучия личного.
Поза, кокетство, легкомысленное юношеское упрямство, игра — эти яркие детские безделушки со временем трансформируются в мужество, фатализм, умение терпеть и не отступать… Когда б вы знали, из какого «сора» вырастают личности и судьбы… скажу я, перефразируя знаменитые ахматовские строки. Укореняясь в душе и мужая вместе с ней, увлечение становится призванием, театральная маска — ликом, поза — жизненной позицией.
Если человек действительно хочет покончить с собой, он непременно уйдет из жизни; совсем другое дело, когда кто-то разыгрывает самоубийство — в таких случаях, как правило, что-либо, часто якобы счастливая случайность, помогает остаться в живых. Покушения на самоубийства Гумилева (по одним данным два, что маловероятно, по другим — одно, что вполне возможно), вне всякого сомнения, из разряда последних. Любовный шантаж, демонстрация, театр… Но причины, их вызвавшие, были отнюдь не шуточными. Анна Ахматова для Гумилева — женщина его жизни, та самая единственная, которую мужчина, сам того не желая, выделяет из всех, кого любит. Ей посвящено множество его стихов (Ахматова, уже после смерти поэта, насчитала 22 таких стихотворения), она на протяжении всей жизни оставалась для него источником боли и самым главным творческим стимулом. Подавляющее большинство произведений Николая Гумилева посвящены любви, и в центре их неизменно будет образ в общем-то одной героини — одновременно невинной и жестокой, бесконечно милой и отталкивающей, пугающей и манящей, но всегда губящей и непонимающей. Этот образ будет складываться из разных компонентов, но основной и первый из них — Анна Ахматова.
Напрашивается вопрос: если столь безнадежным был этот союз, и оба его участника чувствовали это, почему их странный роман в конце концов все же завершился браком, который к тому же, развалившись едва ли не после свадебного путешествия, официально продолжал существовать до 1918 года, целых восемь лет. Из любви к парадоксам я бы мог сказать, что наши герои поженились с единственной целью подтвердить невозможность своего союза, и, пожалуй, оказался бы не далек от истины. Но все же это было бы слишком грубым определением.
Отношение к женщине у Гумилева с детских лет возвышенное и трепетное. Она святыня, может быть, единственная, оставшаяся в мире, — если хотите, его религия.
Сравните, например, два двустишия А. Блока и Н. Гумилева, идентичные по описываемой ситуации (любимая женщина покидает поэта):
Ты в синий плащ печально завернулась,
В сырую ночь ты из дому ушла.
(«О доблестях, о подвигах, о славе…»)
И ты ушла в простом и темном платье,
Похожая на древнее распятье…
(«Пятистопные ямбы»)
Для Блока женщина — это, прежде всего, Дом и Семья, первоосновы его мира (вспомните, какую роль играло в жизни поэта Шахматово). И потеря любимой женщины означает гибель этих важнейших начал. Для Гумилева же, бродяги и воина, «бездомная» Ахматова, которой посвящены эти строки, да и женщина вообще были символом Веры, и образ «древнего распятья» в его стихах столь же не случаен, как образ «дома» у Блока. Об этом свидетельствуют и все другие его произведения: стихи, проза, пьесы. Женщина — высший и вечный судия в жизни мужчины, его идол и оракул, милостивый Христос и карающий Иегова.
Николай — любимец своей властной матери и, в свою очередь, нежно любящий сын. Семейный уклад Гумилевых вполне можно назвать патриархальным и традиционным — он совершенно чужд той богемной среде, к которой направлены мечты и помыслы молодого поэта. Всю жизнь в нем будут бороться два противоположных стремления — любовь и тяга к мещанскому уюту и порядку и жуткий страх погрязнуть в них, стать «таким, как все»: обывателем, семьянином, отцом…
Серьезные отношения с женщиной вне брачных уз для юного Гумилева немыслимы (его последующее донжуанство — особый разговор), он любит свою семью, свое детство — свой «домашний круг», но сознательно стремится быть вне этого круга, не теряя с ним внутренней связи. Предложение брака — свидетельство серьезности намерений, и оно настойчиво повторяется (не менее шести раз на протяжении шести лет!), но семья и чисто бытовая сторона семейной жизни его пугают. Причем пугают принципиально, скорее психологически, нежели реально, поскольку Гумилев был весьма практичным человеком и умел, в отличие от многих своих коллег, рационально решать житейские проблемы. К тому же его семья не была бедной.
Сразу после свадьбы (через четыре с половиной месяца) он уезжает в Африку — с явной целью продемонстрировать себе и другим свою личную независимость, убедиться, что брак не оказался для него тяжкой цепью. В ночь, когда А. Ахматова рожала, Гумилев, по слухам (впрочем, не особо достоверным), развлекался не самым приличным образом. Трудно заподозрить его в желании оскорбить своим поведением женщину, любви которой он так долго добивался и которая все-таки была его женой. Скорее всего, в данном случае просто перевесил страх, о котором мы уже говорили. Семья есть необходимое условие существования для Гумилева, и его вторая женитьба глубоко закономерна, но семья и женщина ни в коем случае не должны поглотить его целиком.
Семейный опыт Ахматовой прямо противоположен — фактически она никогда не знала той настоящей семьи и семейной жизни, с которой ей пришлось столкнуться в доме Гумилевых («Уйдя от Гумилевых, я потеряла дом…» — признавалась она П. Лукницкому). Молодая Ахматова не соответствовала тем невозможным требованиям, которые предъявлял к ней муж. А от нее требовалось быть одновременно и мамой, и той таинственной роковой женщиной, о которой он мечтал. Попытка совместить в одной женщине два противоположных идеала детства и юности, заведомо обреченная на неуспех.
Новая семья, как правило, строится по тому типу, который существовал в семье жены. У Ахматовой материала для такого строительства практически не было. Она не смогла ни прижиться в чужой семье, ни создать свою, да и вряд ли так уж стремилась к этому, избрав совершенно иной путь для реализации своей личности.
Любопытно, что испытывал Гумилев, держа руку своей невесты в церкви села Никольская Слободка во время венчания? Гордость от победы, от того, что ему удалось все же добиться ответной любви той, кто составляла предмет его мечтаний на протяжении многих лет? Безусловно, но…
Если женщина соглашается на брак с мужчиной, это вовсе не означает, что она его полюбила. Достаточно почитать письма Ахматовой той поры.
Она писала в этот период своему зятю, литературному критику С. В. Штейну, которому доверяла многие личные тайны: «Мой милый Штейн, если бы Вы знали, как я глупа и наивна! Даже стыдно перед Вами сознаться: я до сих пор люблю В. Г.-К.2, и в жизни нет ничего, ничего, кроме этого чувства.
У меня невроз сердца от волнений, вечных терзаний и слез…
Хотите сделать меня счастливой? Если — да, то пришлите мне его карточку«.
(осень 1906).
«Я выхожу замуж за друга моей юности Николая Степановича Гумилева. Он любит меня уже три года, и я верю, что моя судьба быть его женой. Люблю ли его, я не знаю, но кажется мне, что люблю.
Помните, у Брюсова:
Сораспятая на муку,
Враг мой давний и сестра,
Дай мне руку! Дай мне руку!
Меч взнесен. Спеши. Пора.
И я дала ему руку, а что было в моей душе, знает Бог и Вы, мой верный, дорогой Сережа. …
Пришлите же, несмотря ни на что, карточку Владимира Викторовича. Ради Бога, я ничего на свете так сильно не желаю.
Ваша Аня». (2.02.1907)
Тогда же, спустя несколько дней:
«Мой дорогой Сергей Владимирович,
я еще не получила ответа на мое письмо и уже снова пишу. Мой Коля собирается, кажется, приехать ко мне — я так безумно счастлива. Он пишет мне непонятные слова, и я хожу с письмом к знакомым и спрашиваю объяснения. Всякий раз, как приходит письмо из Парижа, его прячут от меня и передают с великими предосторожностями. Затем бывает нервный припадок, холодные компрессы и общее недоумение. Это от страстности моего характера, не иначе. Он так любит меня, что даже страшно. Как вы думаете, что скажет папа, когда узнает о моем решении? Если он будет против моего брака, я убегу и тайно обвенчаюсь с Nicolas3. Уважать отца я не могу, никогда его не любила, с какой же стати буду его слушаться. Я стала зла, капризна, невыносима».
И наконец, 11.02.1907:
«Мой дорогой Сергей Владимирович, не знаю, как выразить бесконечную благодарность, которую я чувствую к Вам. Пусть Бог пошлет Вам исполнения самого горячего желания, а я никогда-никогда не забуду того, что вы сделали для меня. Ведь я пять месяцев ждала эту карточку, на ней он совсем такой, каким я его знала и любила и так безумно боялась: элегантный и такой равнодушно-холодный; он смотрит на меня усталым спокойным взором близоруких светлых глаз. <...>
Я пишу вам и знаю, что он здесь со мной, что я могу его видеть — это так безумно хорошо! Сережа! Я не могу оторвать от него душу мою. Я отравлена на всю жизнь, горек яд неразделенной любви! Смогу ли я снова начать жить? Конечно, нет! Но Гумилев — моя Судьба, и я покорно отдаюсь ей. Не осуждайте меня, если можете. Я клянусь Вам всеми святыми, что этот несчастный человек будет счастлив со мной».
Вряд ли к этому нужны какие-либо комментарии. В тот раз свадьба расстроилась, но и спустя три года ситуация принципиально не изменилась: Анна выходит замуж не потому, что любит, а потому, что Гумилев — ее Судьба. Самое смешное, что это оказалось правдой, хотя ни в 1907 году, ни в 1910 понимать этого она еще не могла.
Но насколько очевидна стилизация своей собственной жизни под литературные образцы со стороны наших героев! Кстати, в этих письмах, непроизвольно сбивающихся на стихи (…спокойным взором близоруких светлых глаз — 6 стопный ямб), — сюжеты и наброски ее «Вечера» и «Четок», в которых так и не нашлось места «другу юности» (Разве что: Муж хлестал меня узорчатым, // Вдвое сложенным ремнем…).
Женитьба на Анне Горенко не стала победой для Николая Гумилева. Как деликатно выразилась одна из подруг Ахматовой того периода, у нее была своя «сложная жизнь сердца», в которой ее мужу отводилось более чем скромное место. Одним из условий их брачного союза была взаимная независимость.
Не было ли взаимного разочарования у ставших мужем и женой Гумилева и его подруги? Трудно представить себе разочарование в женщине, на твоих глазах превращающейся из Ани Горенко в Ахматову. Повторяю, взаимное уважение двух личностей неуклонно росло, но было нечто, через что Гумилев переступить не мог. Этим нечто был удар, который он получил в июле 1907 года на даче Шмидта под Севастополем.
Никто лучше самой Ахматовой не знал, какую роль сыграл тот разговор в их общей судьбе, и в ее поздних воспоминаниях звучат нотки, похожие на запоздалое раскаяние. Она сама впоследствии указывала на невероятно частое, до маниакальности, повторение в самых разных произведениях Гумилева одного и того же образа: «На творчестве Николая Степановича сильно сказались некоторые биографические особенности… У него всюду девушка — чистая девушка. Это его мания». Добавим только — одновременно невинная и грешная, демон с ангельским ликом и ангел с душой предателя — чистая девушка, чья измена становится причиной гибели рыцаря-мужчины, для которого она была последней святыней в мире. Причем это относится не только к ранним вещам типа рассказов «Принцесса Зара» и «Лесной дьявол», но и к таким поздним, как трагедии «Гондла» и «Отравленная туника», не говоря уже об огромном количестве стихов. Совершенно очевидно, что этот мотив был своего рода «idee fixe» не только творчества Гумилева, но и всей его судьбы, и источник его Ахматовой был известен более чем кому-либо. Эта «чистая девушка» — его «месть», но прежде всего — прорывы незатухающей боли.
Напомню, что первую (и, полагаю, единственную) попытку самоубийства Гумилев совершает после разговора с Аней в июле 1907 года на даче под Севастополем, куда он заезжал за ней по пути в Париж. В этом разговоре через полгода после того, как она дала согласие стать женой Гумилева, девушка призналась ему в том, она не невинна и что у нее есть любовник.
Некоторые предполагают, что Гумилев узнал об измене своей невесты сам — из слухов, ходивших на даче, и стал инициатором этого объяснения. Однако известно, что он тогда же повторил свое предложение, что в случае обмана со стороны девушки совершенно невероятно. К тому же нельзя не учитывать особенностей характера Ани Горенко и «правил игры», допускавших жестокость, но не подлость.
Нетрудно представить, как она сообщала эту новость своему жениху — обычно женщины в таких случаях не заботятся о том, чтобы как-то смягчить свои слова, напротив, наслаждаются болью мужчины, свидетельствующей о силе его любви. Какова цель столь шокирующей откровенности? Очевидно, девушка использовала это признание как мотивировку своего отказа. В любом случае данный разговор свидетельствует о том, что замуж за Гумилева Аня Горенко тогда не собиралась даже в перспективе, ибо, прекрасно зная его характер, она понимала, какой удар наносит его мужскому самолюбию. Эксперимент удался на славу: Гумилев пытается покончить с собой (совершенно искренне, несмотря на явную театральность этой попытки), девушка убеждается в глубине и силе его чувства и никогда не будет прощена.
Перечитайте еще раз ахматовскую «Поэму без героя», помня о том, что ее героиня, Ольга Глебова-Судейкина, названа Путаницей-Психеей не только потому, что когда-то сыграла эту роль в «Путанице» Юрия Беляева, но и потому, что она — двойник автора, и у истории Князев — Судейкина также есть параллель, и вы многое поймете. Всеволод Князев застрелился 29 января 1913 года из-за неразделенной любви к Ольге Глебовой-Судейкиной; «самоубийство» Гумилева растянулось на 14 лет и многократно повторялось в стихах и прозе.
Следует воздать должное Анне Ахматовой: она не была примерной женой и матерью, но оказалась идеальной вдовой, и неназванный герой «Поэмы без героя», следы которого так тщательно искала там ГБ, — Он, все-таки единственный, кто хотя и после смерти, был ее истинным мужем, ее Судьбой.
А теперь оставим на время в покое великую тень Анны Ахматовой, влюбленностью в которую заразил поэт и автора данного рассуждения, и обратимся к другому предмету нашего разговора — двум увлечениям Николая Гумилева периода 1912-1913 годов.
Эти влюбленности и в самом деле резко выпадают из репертуара обычного донжуанства поэта. Достаточно сказать, что Ахматова, как правило, с легкостью говорившая о любовных «шалостях» Гумилева, эти две старательно обходит стороной; то же относится и к воспоминаниям друзей и биографов ее круга (например, Павла Лукницкого, чьи записи она лично редактировала).
После возвращения из Африки, куда он отправился сразу после женитьбы, Гумилев посещает имение своей матери Слепнево, где обнаруживает двух хорошеньких кузин, одна из которых, Машенька Кузьмина-Караваева, совершенно очаровала своего молодого дядю. Убедившись в том, что душевного единства, без которого настоящая семья невозможна, с Ахматовой ему достичь не суждено, Гумилев находит родственную душу в Машеньке. В ее лице он обрел свой детский рай и свой юношеский идеал. Новое чувство вспыхивает быстро и сильно, захватывая поэта целиком. Кроме того, оно не безответно, что чрезвычайно важно для Гумилева, только что познавшего горький опыт «удачного» штурма крепости, не желавшей добровольной сдачи.
Говорить о флирте или донжуанстве в данном случае не только глупо, но и совершенно невозможно, что подтверждается всеми мемуаристами: Маша смертельно больна, она знает это, и именно болезнь не позволяет ей связать свою судьбу с человеком, которого она полюбила. В том, что со стороны Гумилева последовало предложение руки и сердца, несмотря на его семейное положение, сомневаться не приходится — Машенька навсегда осталась в его жизни святыней, о чем речь чуть ниже. Заметим только, что это было, наверное, самое счастливое лето в жизни поэта, события которого разворачивались на глазах Ахматовой, только что приехавшей в Слепнево из Парижа. Собралась большая компания очаровательных молодых людей, было шумно и весело всем, кроме молодой жены Гумилева, впервые почувствовавшей настоящую женскую ревность по отношению к мужу, свою власть над которым она считала безграничной. И в данной ситуации, несмотря на относительную справедливость «возмездия», по-человечески ей можно только посочувствовать.
Сохранился так называемый «караваевский» цикл стихов Гумилева; написаны они были летом 1912 года, когда этот платонический роман и имел место быть. Одно из них особенно любопытно, поскольку представляет собой акростих с зашифрованным обращением к адресату4. Судя по шифру («Объясни и прости»), написано оно сразу после предложения и отрицательного ответа девушки. Таким образом, дату признания Гумилева в любви можно установить достаточно точно: стихотворение записано в альбом 26 июля 1911 — почти наверняка на следующий день после разговора. Очевидно, вслед за этим последовало еще одно объяснение уже со стороны Маши, когда она и открыла причину своего отказа.
Вскоре Машеньке пришлось уехать на лечение сначала в Финляндию, а затем в Италию. Гумилев в это время занят подготовкой плацдарма для будущего акмеизма — 20 октября 1911 года состоялось первое заседание «Цеха Поэтов», в котором Гумилеву отводилась главенствующая роль синдика, Ахматовой — секретаря. Однако, бросив все дела, 2 ноября он срочно едет в Финляндию, получив известие об ухудшении здоровья Маши, 24 декабря провожает ее в Италию, а всего через пять дней двадцатидвухлетняя Мария Кузьмина-Караваева скончалась в Оспидалетти. Ее прах покоится на монастырском кладбище в Бежецке, и супруги Гумилевы будут посещать эти места с завидным постоянством. Ахматова не любила Слепнево и Бежецк, как полководец не любит места проигранных сражений, но гордость и уважение к чувствам мужа брали верх.
Как ни странно, смерть Маши на какое-то время сблизила их и, может быть, что-то изменила, в первую очередь, в Ахматовой. Маша была ее единственной настоящей соперницей, которой она кое в чем проиграла: отношения Гумилева и Маши так и остались чистыми, незапятнанными. Ей, когда-то уверенной, что она является всем для Гумилева, вдруг открылось не только то, что она может быть свергнута с пьедестала, но и то, что он способен испытывать к другой женщине более высокое чувство, нежели к ней. Тот Коля Гумилев, который любил ее так, «что даже страшно», вновь воскрес, но уже не для нее, быть может, только теперь созревшей для той «страшной» любви и ни с какой другой уже не желавшей мириться.
Мы вторгаемся в темные страны, не знающие письменности, где лишь интуиция и любящее сердце могут помочь отыскать верную дорогу, ведь глубоко понять можно только то, что любишь, и того, кого любишь. Мои рассуждения в таких местах — рождественские гадания, ночные видения, но кто посмеет сказать, что они никогда не сбываются? «Мы сделаны из вещества того же, что наши сны…» Любовь хранит меня от пошлости и цинизма, в ее руке — даже не фонарь — хрупкая свеча, а сам я не ворошитель грязного белья, но человек, пристально вглядывающийся в лица дорогих мне людей. И так часто кажется, что я не ищу, а вспоминаю…
Великий поэт Анна Ахматова в вышеописанной ситуации повела себя, как всякая женщина: чувствуя, что теряет мужа и ощутив значимость этой потери, она пытается привязать его к себе ребенком, она рожает ему сына. А что еще может сделать женщина, когда убеждается в бессилии своих женских чар?
Обычно мы обращаем внимание на дату рождения ребенка, тогда как оно — лишь неизбежное следствие зачатия, в котором действительно проявляется волевое начало двух душ. Ахматова забеременела 18 декабря 1911 года — за неделю до отъезда Машеньки, к которой неудержимо рвется Гумилев, в Италию, за 11 дней до ее смерти. Излишне говорить, что в эти дни его мысли заняты Машей — ее писем он ждет, ей посвящает стихи, за нее молится. Может быть, моя версия покажется читателю нелепой по отношению к Ахматовой, по ее словам, всегда охотно шедшей на разрыв, но каждый верит в свет своей свечи… Когда стремятся к разрыву (а угроза его была очевидной), детей не рожают — это все-таки не фото на память о когда-то любимом человеке.
Однако и рождение сына не принесло ожидаемого мира, а лишь открыло новый этап войны, в которой роли сторон не то чтобы поменялись, но все же несколько изменились, и место Машеньки Кузьминой-Караваевой в качестве Небесной Невесты Гумилева навсегда осталось за ней.
Рождение и смерть практически совпали в жизни поэта, и, может быть, этот факт имел совершенно необычное продолжение.
13 января 1912 года, буквально сразу после похорон Маши, в «Бродячей собаке» на юбилее К. Бальмонта Гумилев знакомится с ученицей Н. Евреинова и Вс. Мейерхольда, будущей актрисой и режиссером Ольгой Высотской, а ровно через год молодые люди довольно своеобразно отметили «юбилей» своей первой встречи: именно в эту ночь Высотская забеременела (Левушке, сыну от Ахматовой, всего 4 месяца), и 13 октября 1913 года у Гумилева рождается второй сын, названный Орестом (которого он за 8 лет ни разу не видел).
Что же получается? Едва похоронив любимую девушку, Гумилев тут же завязывает роман с другой, да еще с такими последствиями, а вскоре, в 1914 году, к нему прибавится и «официальный» роман с Татьяной Адамович (ей посвящен сборник Н. Гумилева «Колчан» (1916)), который будет тянуться довольно долго и едва не закончится разводом с женой.
А. Ахматова вспоминала об этом так (запись П. Лукницкого): «Таня Адамович, по-видимому, хотела выйти замуж за Николая Степановича, потому что был такой случай: Николай Степанович предложил АА развод (!).
АА: „Я сейчас же, конечно, согласилась! — Улыбаясь — Когда дело касается расхождения, я всегда моментально соглашаюсь!“
Сказала Анне Ивановне, что разводится с Николаем Степановичем. Та изумилась: „Почему? Что?“ — „Коля мне сам предложил“. АА поставила условием, чтоб Лева остался у нее в случае развода. Анна Ивановна вознегодовала. Позвала Николая Степановича и сказала ему тут же, при АА: „Я тебе правду скажу, Леву я Больше Ани и больше тебя люблю…“
АА смеется: „Каково это было услышать Николаю Степановичу, что она Леву, больше, чем его, любит?“
АА снова рассказывала, как она „всю ночь до утра“ читала письма Тани и как потом никогда ничего об этом не сказала Николаю Степановичу».
Вновь в сложной житейской ситуации Ахматова ведет себя как всякая женщина, прибегая, в данном случае, к шантажу ради сохранения семьи. Условие, которое она выдвигает — чтобы сын в случае развода остался у нее — на самом деле неприемлемо для нее самой, ей некуда деваться с малолетним сыном, но расчет был именно на такую реакцию свекрови (а иной, она знала, быть не могло). И что она могла сказать мужу, прочитав любовные письма соперницы? Когда-то она столь же пренебрежительно отнеслась к его любви, не говоря о том, что предъявлять претензии — значит добиваться развода, а он ей сейчас совершенно очевидно не нужен. Оставалось молчать и покорно принимать свою судьбу — роль, лучше всего удававшаяся Ахматовой с самого начала. Она сама когда-то затеяла эту игру еще девчонкой, не предполагая, насколько серьезными будут ее последствия. Во всяком случае, этот роман Гумилева оказался той чертой, у которой умерла надежда на воскрешение неродившейся семьи. По словам самой Ахматовой, их физическая близость закончилась именно в этот период. Любовь Гумилева к Маше причинила боль, связь с Таней Адамович стала унижением, поскольку в глазах Ахматовой та была «обыкновенной барышней».
Оба вышеупомянутых романа не вписываются в традиционную категорию «донжуанства» Гумилева, ставка в котором делалась «на количество» девушек, но в то же время непохожи и на ту «высокую» любовь, какую он испытывал к Анне Ахматовой и Машеньке.
Не думаю, что речь может идти о цинизме и черствости Гумилева по отношению к памяти Маши. Она навсегда останется в его душе неприкосновенной святыней и Надеждой. Более вероятно другое. Он пытается заполнить ту страшную пустоту в душе, которую оставила смерть Маши. Беременность жены скорее пугает, чем радует. Гумилев, судя по воспоминаниям, как большинство людей со счастливым детством, любит детей, и семья в его сознании неразрывно связана с ними. Гораздо сложнее говорить об Ахматовой как о матери, да простит меня ее великая тень! То, что с Ахматовой у него не может быть нормальной семьи и что он не будет с ней счастлив как мужчина, стало очевидным (по крайней мере, после поездки их в Италию весной 1912 года, где они даже жили в разных городах), но когда женщина беременна, отменить это уже невозможно. По возвращении из Италии они вновь расстаются: Ахматова едет в Киев к родителям, он — в Слепнево (ровно год прошел с начала его «романа» с Машей и полгода со дня ее смерти).
Ольга Высотская — москвичка, вряд ли их встречи с Гумилевым могли быть более или менее частыми, учитывая напряженный ритм жизни и маршруты передвижения поэта (1912 г. — год заявления о себе акмеизма, идут жаркие литературные баталии вокруг нового направления). Примечательны в их отношениях два момента: то, что Гумилев выделил именно это январское знакомство, когда его мысли были поглощены смертью Маши, и то, что эта связь, единственная из множества других, заканчивается рождением ребенка, хотя к тому времени у него уже есть сын от законной жены, а его самого никак нельзя назвать человеком, беззаботно разбрасывающим своих детей по белу свету.
Высотская могла чем-то напомнить Гумилеву Машу (лицо, голос, походка, глаза, манера одеваться — да мало ли — духи, наконец, или улыбка) — ведь только в тот момент он обратил на нее внимание, хотя на самом деле они уже встречались раньше, в феврале 1908 года, когда принимали участие в постановке «Ночных плясок» Ф. Сологуба. По имеющимся в моем распоряжении фотографиям обеих девушек трудно сделать категорические выводы за или против этой версии — качество снимков этого не позволяет, к тому же сходство могло быть вовсе не фотографическим. Однако насколько я знаю этого человека, все, что происходило в его жизни в этот год, так или иначе должно было быть связано с Машей.
Рождение сына Льва, судя по воспоминаниям, было воспринято Гумилевым неоднозначно, он тут же устраивает «демонстрацию независимости», что даст повод Ахматовой сказать впоследствии слова, гораздо более подходившие к ней, нежели к ее первому мужу: «Николай Степанович всегда был холост. Я не представляю себе его женатым» (запись П. Лукницкого). И появление ребенка от другой женщины, лишавшее Ахматову исключительности ее положения, также могло быть одним из проявлений этой «демонстрации». Почему в этой роли оказалась именно Ольга Высотская, с которой он, судя по всему, даже не был достаточно близко знаком5, — свое предположение я только что высказал.
Во всяком случае, в отношениях Гумилева с женой в 1912-1913 гг. появляется какая-то фальшь, которая ощущается даже в его письмах этого периода, неискренне-послушнических по тону, словно слегка покаянных. Вот отрывок из одного из них, написанного из Слепнева летом 1912 года:
«Милая Аничка,
как ты живешь, ты ничего не пишешь. Как твое здоровье, ты знаешь, это не пустая фраза. Мама нашила кучу маленьких рубашечек, пеленок и т. д. Она просит очень тебя целовать. <...> Живу я здесь тихо, скромно, почти без книг, вечно с грамматикой, то английской, то итальянской. Данте уже читаю, хотя, конечно, схватываю только общий смысл и лишь некоторые выражения. <...> Каждый вечер я хожу один по Акинихинской дороге испытывать то, что ты называешь Божьей тоской. Как перед ней разлетаются все акмеистические хитросплетения! Мне кажется тогда, что во всей вселенной нет ни одного атома, который бы не был полон глубокой и вечной скорби.
Я описал круг и возвращаюсь к эпохе «Романтических цветов» (вспомни «Волчицу» и «Каракаллу») <...> Кажется, земные наши роли переменятся, ты будешь акмеисткой, я — мрачным символистом. Все же я надеюсь обойтись без надрыва.
Аничка, милая, я тебя очень, очень и всегда люблю. Кланяйся всем, пиши. Целую <...>«.
Из Одессы 13 апреля 1913 Гумилев пишет нежное и мягкое, как бы извиняющееся письмо Ахматовой, где говорит о необходимости «выдвигать и укреплять в себе мужчину» (очевидно, имели место разговоры между супругами на эту тему). «Целуй от меня Львеца (забавно, я первый раз пишу его имя) и учи его говорить „папа“. <...>». Такое впечатление, что он чрезвычайно старательно разыгрывает роль любящего мужа и заботливого отца. Хотя, с другой стороны, — обычное супружеское письмо (если на минуту забыть, что в те же самые дни Гумилев присылает беременной от него Ольге Высотской открытку с посвященным ей сонетом6, а жене лжет, что «с Одессы ни одного стихотворения»).
Скорее всего, поэт задумал свое последнее путешествие в Африку до того, как узнал о беременности Высотской, хотя оно так похоже на бегство (и хлопоты о командировке на Сомалийский полуостров приходятся на март 1913 г., когда Ольга Николаевна была уже на третьем месяце), но в любом случае эта поездка свидетельствует о личном кризисе поэта, спасения от которого он искал в далекой Африке (Не случайно и А. Ахматова утверждала, что Гумилев поначалу лечился путешествиями от несчастной любви и литературных неудач и лишь потом пристрастился к ним).
«Получив от Высотской известие о рождении сына, Николай Степанович написал, что приедет осенью 1914 года. Но началась война, потом революция, гражданская война. А когда все успокоилось, Гумилева уже не было в живых», — пишет сам Орест Высотский. Действительно, началась война, революция, хотя до ее начала у поэта было, как минимум, полгода, чтобы навестить своего новорожденного сына, и не очень понятно, почему он откладывал свой визит на столь долгий срок. Скорее всего, главной причиной было появление в его жизни еще одной женщины, Татьяны Адамович, сестры в дальнейшем известного литературного критика Г. Адамовича. Во всяком случае, нет оснований не верить словам того же О. Высотского, писавшего: «Мне неизвестно, что произошло между моей матерью и Николаем Степановичем, но по некоторым намекам могу догадаться, что мама первая прервала связь, чем-то обиженная. Хотя всю жизнь продолжала любить Гумилева и так и не вышла замуж». Скажем прямо, основания для обиды у нее были.
Что же касается Маши Кузьминой-Караваевой, помимо уже упоминавшегося альбомного цикла 1911 года, стихотворений «Родос», «Девушке» и, по предположению С. Маковского, «Девы-птицы», Гумилев посвятил ей одно из лучших и едва ли не самое загадочное свое стихотворение «Заблудившийся трамвай». Зашифрованное, исповедальное и пророческое одновременно, постмодернистски наполненное реминисценциями, оно вызвало множество толкований, однако обращенность его именно к М. Караваевой очевидна:
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла?
Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться к императрице
И не увиделся вновь с тобой7.
<...>
Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравье
Машеньки и панихиду по мне.
И все же навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить8.
В этих стихах — не только возвращение острой тоски по идеалу и предчувствие скорой гибели:
В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне. —
но и окончательное обретение последней веры:
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер знакомый и сладкий… —
этот ветер — чрезвычайно устойчивый в поэзии Гумилева последних лет символ «того света», платоновской «родины души», не раз появлявшейся в стихах Гумилева под именами «Китая» и «Индии Духа», отсылает читателя к другому стихотворению из того же сборника «Огненный столп» — «Память»:
Сердце будет пламенем палимо
Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,
Стены Нового Иерусалима
На полях моей родной страны.
И тогда повеет ветер странный -
И прольется с неба страшный свет… —
где упоминание сведенборгова Нового Иерусалима столь же не случайно, как и в «Преступлении и наказании» Достоевского, и, скорее всего, связано опять-таки с образом Маши. Сведенборг пишет, что брак на земле всегда несовершенен, т. к. у мужчины преобладает разум, а у женщины — воля. В своей небесной ипостаси любившие друг друга мужчина и женщина сливаются в одном ангеле. Да будет так…
1 Статья писалась в 1998 году, до появления первого тома академического издания сочинений Н. Гумилева.
2 Владимир Викторович Голенищев-Кутузов — в то время студент Петербургского университета.
3 А как хочется, чтобы он был против! Настолько, что, кажется, согласись он — и пропадет вся прелесть этого брака, и не захочется вовсе выходить замуж.
4 Огромный мир открыт и манит,
Бьет конь копытом, я готов,
Я знаю, сердце не устанет
Следить за бегом облаков.
Но вслед бежит воспоминанье
И странно выстраданный стих,
И недопетое признанье
Последних радостей моих.
Рвись, конь, но помни, что печали
От века гнать не уставали
Свободных… гонят и досель.
Тогда поможет нам едва ли
И звонкая моя свирель.
5 Я полагаю, что эти слова не покажутся ныне здравствующему Оресту Николаевичу Высотскому оскорбляющими память его матери. Эта женщина, искренне полюбившая Гумилева и не только сохранившая благодарную память о нем, но и передавшая ее своему сыну, достойна, как и большинство тех, кого любил поэт, всяческого почтения.
6 Это далеко не любовное стихотворение, вошедшее в «Колчан» под названием «Ислам», кажется, единственное, посвященное Гумилевым этой женщине.
7 По мнению Ю. Зобнина, эти строки связаны с эпизодом из жизни Г. Р. Державина, любимая жена которого, Екатерина Яковлевна, умерла, когда он был на приеме при дворе, а через нее — с Машей Караваевой (Гумилев и Ахматова, кстати, весело встречали Новый 1912 год в «Бродячей Собаке», еще не зная о Машиной смерти).
8 Если верить воспоминаниям невестки Гумилева, именно эти слова он произнес при последнем расставании с ней. Но даже если не говорил — сказал все равно.

Назад к списку

Поиск

Письмо автору
Карта сайта
 1
eXTReMe Tracker