Женская поэзия

Жадовская Юлия (Россия)

Жемойтелите Яна (Россия)

Жилинскайте Витауте-Геновайте (Вита) (Vytaute Zilinskaite) (Литва)

Жилкина Елена (Россия,Иркутск)

Жирмунская Тамара (Россия - Германия)

Жмиховская Нарциза(Габриэля) (Jmichowska Narcyza) (Польша)

Журлива Олена (Котова Олена) (Украина)

Жилкина Елена

Оригинал материала находится по адресу:
admirk.govirk.ru/Kalendar2002/gilkina.htm


ПО СЕРДЦЕБИЕНЬЮ СВОЕМУ...
(Очерк жизни и творчества Елены Жилкиной)


Как многие творческие натуры Елена Викторовна Жилкина в течение всей своей жизни достаточно болезненно относилась к попыткам точного определения и опубликования даты ее рождения: этой даты вы не найдете ни в многочисленных статьях, посвященных жизни и творчеству иркутской поэтессы, ни в аннотациях ее поэтических сборников, ни даже в скупых и точных строках библиографических указателей. Но теперь уже нет смысла скрывать дату своего рождения: 27 декабря 2002 года ей исполнилось бы ... сто лет. А мы по-прежнему помним ее молодой: насмешливой, всегда влюбленной. Всегда одинокой ... Одинокой ли? О нет, в любую минуту ее жизни с нею были ее друзья, дочь, которая называла ее удивительно: Пеночкой - и нежно заботилась о матери, как бы далеко ни жила; с нею была Поэзия, которой Елена Викторовна дышала, наверное, до последнего часа своей долгой жизни. Даже минуты обычного человеческого недомогания сама Поэзия - так мне казалось - расцвечивала для нее живыми цветами.

В особом уюте ее квартиры ( которую она шутя называла "по вечерам, над ресторанами", потому что располагалась она как раз над рестораном "Арктика" ) умещались сибирские дали, дороги - земные и небесные, шум таежного листопада и тревожный прибой Байкала ... А еще - книги, многие из которых были написаны ее друзьями - поэтами и хранят их короткие - шутливые или серьезные - послания , некоторые уже из небытия; картины - дарения друзей - художников, и среди них замечательный портрет кисти А.Жибинова, на котором - полный благородства лик тридцатилетней иркутской мадонны - "Елена Жилкина",

Она любила странствия, была легка на подъем, но жила только Сибирью. Отовсюду возвращалась она на берег Священного моря, как чайка к своему гнездовью. Всюду помнила о нем:

Леса стоят у отчего порога,

я слышу их баюкающий гул.

Сухая каменистая дорога

уводит в горы, где цветет багул...



Тяжелую байкальскую лодку в стихах она называет нежно: "стружок"... Легко ей было говорить о Байкале - она родилась на его берегу, в Листвянке. Отец служил управляющим на верфи, а мать была гувернанткой в богатом доме, где молодая семья и квартировала. Хозяйка дома на ее рождение подарила ворох прелестных детских вещичек …

Девочка подрастала, убегала в горы, где июнь пылал жарками и кудрявой саранкой; в хорошую погоду уплывала на "стружке" по светящимся водам Байкала...

Может ли быть детство счастливее, чем у нее?

Потом впечатления тех дней вылились в стихи:

Я не иду -
бегу по берегу вприпрыжку,

в линялом платьице...

А берег тот же, тот.

Я с любопытством бойкого мальчишки

заглядываю в просмоленый бот...



...А в конце декабря всей семьей ездили на Рождество в Никольскую церковь. Нарядную лошадь запрягали в сани, детей (Леночку и её брата) укутывали в меховую шубу и ехали вдоль вмерзшего в ночь Байкала на Всенощную. Отец правил на размытое в плотном тумане сияние вдали: возле церкви пылала в бочках смола, чтобы прихожане не заблудились. В двенадцать ночи плыл, раскалывая морозный воздух, веселый колокольный трезвон: младенец Христос родился! И всем казалось, что родился он именно у нас в Сибири, в самый ядреный мороз!

Под утро, полные рождественской благости, изрядно наголодавшиеся в дни поста и особенно в сочельник, возвращались домой, к столу чудесных яств... Разве можно забыть такое? Елена Викторовна не забывала. Палисандровый крестик и иконка Богородицы всегда висели у нее в изголовье.

И как точно найдено было слово для обозначения т о й жизни:

Все л а д н о там:

и месяцы, и дни -

в какую жизнь сплетаются они!



А век двадцатый уже ступил на тропу войн, и крови, безбожия и разрушений, и великого строительства. Е.В.Жилкиной предстояло быть всему этому свидетельницей и участницей. К счастью, от первых потрясений революционных лет девочку заслонили родители. А она росла, училась и потихоньку начала пописывать стишки. Впервые в печати они появились в 1925 году. В них - вспоминала она с улыбкой - майское небо, чисто вымытое алым флагом! В силу своих юных лет и открытого характера она искренне принимала данное ей Богом время бытия.

Жизнь складывалась благополучно: Елена поступает Иркутский университет и, окончив его, работает учительницей в селе Хилок Читинской области, затем в Иркутске. Но неуклонно влечет писательство, и она сотрудничает в эти тридцатые годы в альманахах "Переплав", "Стремительные годы", в в журналах "Будущая Сибирь", "Сибирские огни".

В тридцать шестом году ей вручили карточку кандидата в члены Союза советских писателей, где красовалась собственноручная подпись: "М.Горький". Это событие стало предметом ее гордости на всю оставшуюся жизнь!

В эти годы Елена Викторовна попыталась выйти замуж. Должно было состояться бракосочетание и свадьба, но жених (ответственный партийный работник) сбежал, как Бальзаминов, из-под венца. В результате дочка Таня росла без отца.

А вскоре началась война, его в числе первых призвали на фронт, и уже в сорок первом он умер в одном из госпиталей от тяжелых ран.

В годы Великой Отечественной Жилкина много работала в иркутских "Окнах ТАСС". Вместе с другими писателями выступала со стихами в школах , сельсоветах, в госпиталях перед фронтовиками...

И вот в 1943 году в Улан-Удэ выходит первая книжка стихов Елены Жилкиной "Верность". Бумагу для книжки, вспоминала Елена Викторовна, пришлось покупать на свои деньги и везти на санках по зимнему городу в типографию. О чем были стихи? Конечно же, о войне, об отважной санитарке, о бойцах, испытывающих трудности на фронте. И несмотря на заданность темы, на то, что голос поэтессы еще слаб и не имеет собственной интонации - она ведь не фронтовичка - стихи все-таки подкупают искренним желанием порадовать людей в столь тяжкие дни, они простодушны и нежны...

За это она, видимо, и попала в иркутские "ахметовки". Впрочем, в том самом, сорок шестом году "ахматовых" искали в каждом городе... В Иркутске (со смехом рассказывала мне Елена Викторовна в конце 70-х) некий товарищ Чуркин, в силу своей образованности, Ахматову немножечко спутал с Рахметовым, вот и получился гибрид "ахметовщина".

В то время было не до смеха. Елену Викторовну, после соответствующих проработок на всевозможных уровнях, уволили из "Молодежки", где она работала в отделе писем, и... отказали в благоустроенной квартире. Взяла Елена Викторовна дочку за руку, и пошли они по набережной Ангары искать себе жилье. Наконец, нашли маленькую комнатку возле коммунальной кухни бывшей прачечной генерал-губернаторского дома. Половину кухни занимала русская печь, которую нелегко было "прокормить" в течение долгой иркутской зимы.

- Помню,- рассказывала мне Елена Викторовна,- первые дни я мучительно разглядывала крюк на потолке - на него в прежние времена подвешивали люльку для младенца...

Здесь двум слабым женщинам предстояло прожить долгие годы. Отсюда дочь уходила в школу, потом в университет, предварительно протопив печь. Елена Викторовна уходила еще раньше - на работу, которую с трудом, но нашла.

Зимой окна бывшей прачечной зарастали куржаком.

До стихов ли было? Имя Елены Жилкиной почти перестало появляться в печати.

Кроме странного занятия сочинением стихов было еще одно доказательство неблагонадежности Е.Жилкиной. Родители ее принадлежали к среднему слою, и старший брат после гражданской войны оказался с частями белой армии в Харбине. Там он принял монашеский постриг. Потом судьба забросила его в Русскую Америку, где в сорок седьмом году основал он православную гимназию, в Сан-Франциско. Настанет время, и этот факт еще раз аукнется в ее судьбе.

А пока... Оказавшись в самых суровых для женских невеликих сил условиях (одна с ребенком, в жилище, лишенном элементарных удобств, без права на творчество) Елена Викторовна должна была собрать эти самые силы, чтобы выжить. С 1943 по 58-й год у нее не вышло ни одной книжки. Но она оставалась поэтессой, она писала все эти годы, превращая морозный куржак, растущий вместо цветов на зимнем окне, страшные зимние ночи и печную золу в россыпь поэтических образов. Она не перестала быть искренним, распахнутым навстречу любому проявлению доброты, человеком.

Здесь, в комнатушке на набережной Ангары, ее навещали друзья, спорили, читали стихи, и эти нищие посиделки заменяли ей балы и фестивали:

Мы дружбы помнили законы,

сойдясь за дружеским столом...



...И вдруг - стихи.

В них - крики чаек,

волненья белопенный дым,

как будто, от себя отчалив,

ушли мы к берегам иным.



Поэзии высокий ветер

сушил ладони, горло жег,

врывался в сердце, как стихия,

наносное все истребя...



Вот так и слушали стихи мы,

их повторяя про себя.



Первооткрыватель слов - она страстно любит стихи и пишет об этой любви. Любви, которая спасает от смерти и от обывательского болота.

Но время шло, и жизнь менялась. Ждановское постановление забылось. Литературный процесс, заторможенный и искривленный историей, находил новое русло, вбирал в себя новые имена.

Иркутская литература не смогла обойтись без Елены Жилкиной, и вот в 1958-м глду выходит ее книжка "Сердце не забывает". Затем, с 1966 по 1986 годы были изданы почти одна за другой книжки: " Парус", "Сентябрь, "Островок"; в 72-м в серии "Сибирская лира" - сборник "Родные ветры"; затем появляются в печати сборники стихов "Пора листопада", "После вьюги", "Земные дни» (1982-й) и, наконец, сборник "Заморозки" в 1986-м году выходит в издательстве "Современник" в Москве.

* * *

Долго не могла поэтесса найти свою тропу в поэзии, обрести неповторимую интонацию. Она болезненно чувствовала это: "Слова не даются, слова ускользают. Я снова над ними до крика бьюсь..." "Но я вставала, на часы глядела, отогревала строчки как умела..." И от стихотворения к стихотворению, от сборника к сборнику преданность и трудолюбие побеждают неумелость и робость, крепчает и зреет душа поэта и слово стиха. Постепенно возвращается уверенность в себе, в том, что выбран единственный и неизбежный путь.

В книжке "Сердце не забывает" поэтесса впервые осторожно касается драматических событий своей судьбы, но больше взор ее обращен в далекое и милое прошлое, на берег Байкала, в тот "ладный" мир ее детских лет. Негромкая и трепетная мелодия любви к родному Прибайкалью звучит в ней и переливается из книжки в книжку:



Я долго шла к вам, молодые травы,

к вам, облака,

к вам, запахи земли…

Овеянной вселенскими ветрами,

мне над собой подняться помогли.



"Вселенские ветра" захватывают, уносят с собой: командировки, выступления перед слушателями в тайге и в поле, новые встречи и впечатления, но сердце вновь возвращает поэтессу на родные берега, и вот уже тревога захлестывает душу:

...А нынче ночью буря

билась в стекла,

и скатывались брызги,

как слеза.

Должно быть, крыша домика намокла...

Я не могла всю ночь

закрыть глаза.



Книжки Елены Жилкиной раскупаются, появляются первые одобрительные рецензии. Особенно благосклонно была встречена критиками книжка "Сентябрь". В ней поэтесса обрела, наконец, самое трудное: умение быть собой. Достигнув мастерства, поэтесса заговорила в полный голос. Она уже не молода, она стремится пролистать свою жизнь заново:

Теперь узнаю,

в чем моя отрада

и в чем вина, что сделано не так...

Не так дышала и жила,

как надо,

святое отдавая за пустяк.



В стихах Елены Жилкиной нет слишком броских красок, зато есть истинная красота; каждое слово точно и каждая мысль продуманна. Преобладают мягкие лирические тона, переливы чувств и настроений. Её увлекают - стремительность дорог и вся земли огромность, и снег, летящий за окном, и чьих-то глаз голубизна, и первый лепет ребенка, и ночи тьма и дня сиянье...

...Но вот привлек

мое вниманье

цветок, растоптанный в пыли.

И в лепестках его лиловых

мне шрамы чудятся...

И вдруг

жизнь повернется гранью новой...



Прожитые годы, "тяжелый крест своих ошибок" дают право на мудрость, но далеко не каждый увидит чужие шрамы. Елена Викторовна - умела видеть.

А сама в минуты одиночества вновь и вновь обращается к пережитому, и горестно упрекает, и ищет оправдания изменчивым друзьям:

...Как пусто.

Лишь растет упрямо

из отчуждения стена.

Как холодно и безразлично

предательства замкнулся круг.

И кто-то из друзей
привычно

уж не протягивает рук.

И далее в том же стихотворении:

Каким несправедливым ветром
нас разметало всех тогда.



Христианка, она молилась, наверное, за "ненавидящих нас" - и прощала. Потому что непрощение - усугубление зла:

Угомонись, мое смятенье.

Еще одна мелькнула тень.

Я перечеркиваю тени

и выхожу:

Мне светит день.



К счастью, времена меняются, изживая старое зло, жизнь становится ярче и богаче, ветер века упруго бьет в поэтические паруса. Теперь Е.Жилкина пишет "Стихи о скорости", полные юной восторженности (а ей уже за шестьдесят), о молодых строителях Братска, перед которыми она "в долгу"; о трудности дорог, о мужестве молча нести в сердце давнее горе - "и ничего не бросить по дороге и жить, не опуская рук".

Раздумья о прошлом и вечном, о духовных сражениях и незримых победах духа над былым страхом перед сильными мира сего, над одиночеством и сердечной болью ( не всепрощение, но возвышение над человеческими слабостями) - вот философская сущность ее поэзии в зрелые годы.

Будучи цельной личностью, Елена Викторовна не предала никого, ни с кем не сводила счеты; ни о ком, кажется, не сказала дурного слова. Во времена диссидентских поползновений оставалась родной дочерью Сибири и России, не греша позой "внутренней эмиграции".

От душевной боли спасалась красотой таежных лесов и широким дыханием Байкала.

Конечно, взыскательный читатель найдет в стихах Е.Жилкиной и слабые строки, и необязательные слова, как-то по-детски вставленные ради сохранения ритма стиха, и самоповторения, но ради лучших стихотворений читатель прощает эти огрехи. Потому что – прочтешь, например, стихотворение "Байкальская осень", да и будешь, словно заговор от печали, повторять его строки, перебирая слова, как россыпь самоцветов:

Ошеломит, закружит, уведет
в мерцающие тайны листопада,

у ног

лисицей рыжей проползет,

прогонит туч

оранжевое стадо.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Все гуще синева,

все жестче ветер в море,

и дальний берег дальше с каждым днем,

но все равно над деревянным молом

горит маяк

спасительным огнем.



А с каким восторгом отдавала она свое сердце дорогам, встречам, "законам дружбы" и новой, прекрасной, освещенной собственным внутренним сиянием , любви! В стихотворении, посвященном Александру Вампилову, читаем:

...Врывайся, вихрь,

я не задерну штор,

не спрячусь в страхе,

не забьюсь под крышу...

Ты слышишь, жизнь,

я принимаю шторм.

Я принимаю шторм,

любовь,

ты слышишь?



Откуда эта безоглядность и отвага, это умение так азартно жить? - Неизжитая молодость брала свое, раскрепощенная душа вкушала, наконец, счастье, добытое с таким трудом в течение долгих лет:

Рубцы на сердце называем опытом
и оставляем за спиной закат.



Но как сурово и мужественно звучит голос поэта в стихах -размышлениях о времени и судьбе:

У времени железные веленья.
В календаре у каждого числа

Нет ни отсрочки и ни сожаленья.

Зима стучится у ворот, бела.

По новому я жить не начала.



Быть верной себе, не приспосабливаясь, не прислуживая власть предержащим - всегда достойно уважения.

"Свежесть восприятия живой, многоголосой симфонии жизни" отмечает в творчестве Елены Жилкиной литературовед Василий Трушкин. Огромный мир живет в стихах этой, на первый взгляд, камерной, "тихой" поэтессы. Шум времени и сердцебиение современника. Тончайшие краски голубиного крыла и пение дождевой капли за окном, простор и свет родных долин и гор:

Идет сентябрь
по всей моей Сибири,

шумит в лесах просторных

листопад...



говорит она, чуть задыхаясь. Или в другом стихотворении:

Птицы улетают. Стало пусто,

стало пусто в горнице моей.



Так она воспринимала Родину: как свою горницу!

Естественность поэтического образа - когда строфа как цветок расцветает в руках у тебя, читатель - это "высший пилотаж" поэта.

Елена Жилкина сверяла эти строки , действительно, по сердцебиенью своему:

Времени, несущегося ветром,

Не уносит день тот никуда.

И стоит у заберегов светлых

Темная - претемная вода.



И летит через года тот камень,

Далеко закинутый с руки.

Может, и печаль куда-то канет,

И исчезнут на воде круги...



В семидесятых годах Елена Викторовна была избрана депутатом городского Совета депутатов трудящихся. Многое стало доступно ей, и она употребила свои возможности, чтобы помочь молодым писателям - не только в творческом плане, но и в жизненном, добиваясь у городских властей квартир для них и издания первых сборников. Она с гордостью вспоминала, как однажды Александр Вампилов воскликнул: "Елена Викторовна, мы все вылетели из Вашего рукава! "

Многим из нас стала она "крестной матерью" в иркутской литературе. П.Реутский и С.Иоффе, А.Вампилов и В. Распутин, В. Козлов и я, пишущая эти строки ( меня она буквально за руку привела в Восточно-Сибирское книжное издательство) - все это ее "крестники".

Гибель Вампилова она пережила тяжело. И, наверное, до последнего дня не расставалась с его портретами, стоявшими на книжных полках.

В последние годы жизни судьба послала ей новые испытания в лице слишком практичной внучки, которой вздумалось сначала обменять прелестную писательскую квартиру бабушки на двухкомнатную в чужом доме... Зато Елена Викторовна любовалась на подрастающих правнуков, один из которых учился играть на скрипке. Потом, узнав, что в Америке у нее есть родственники, Зоя решила покинуть Россию навсегда.

Дочь Татьяна увезла мать, свою Пеночку, в Москву, где сама жила уже давно, и там Елена Жилкина завершила свой жизненный путь. До последнего дня она много читала (и без очков!); а когда к ней заходил кто-нибудь из иркутян, передавала приветы в родной и любимый Иркутск...

Она умерла на руках у дочери 21 сентября 1997 года, пережив всю Советскую власть, приняв от нее и унижений, и почета - полной мерой. Ушла, навсегда покинув не по своей воле Иркутск, Байкал, которые так любила. Мне кажется, она не умерла - ушла в мерцающие тайны листопада …

Татьяна Жилкина уехала к дочери в Калифорнию. Книги Елены Викторовны были подарены частично библиотеке нашего Гуманитарного центра, а книги с автографами иркутских писателей - в музей города. Там же сейчас стоит ее письменный стол - классическое двухтумбовое чудо, за которым работала поэтесса, - и некоторые другие вещи.

А сама она ушла, оставив ворох добрых, как хлебушек - именно так она называла свой писательский хлеб – стихов, свою последнюю книгу «Берег мой», составленную из лучших ее стихов иркутским поэтом Анатолием Кобенковым, и светлую память о себе.

Т.Н.Суровцева

 

Назад к списку

Поиск

Письмо автору
Карта сайта
 1
eXTReMe Tracker