Женская поэзия

Блувштейн Рахель (Сэла, Рая)

По вечерам после ужина Шейна гнала меня делать уроки, но я была
совершенно очарована их гостями, которые забегали на минутку и сидели
и разговаривали до поздней ночи. Бесконечные разговоры о политике казались
мне гораздо интереснее, чем все мои уроки. Маленькая квартирка Шейны стала
в Денвере чем-то вроде центра для еврейских иммигрантов из России,
приехавших на запад лечиться в знаменитой денверской еврейской больнице для
легочных больных (той самой, где Шейна пролежала так долго). Почти все они
были неженаты. Среди них были анархисты, были социалисты и
сионисты-социалисты.

Все они уже переболели туберкулезом или были еще больны, все были вырваны
из привычной почвы, все были страстно захвачены главными проблемами современности. Они разговаривали, спорили, даже ссорились часами по
поводу того, что происходит в мире и что должно произойти. Разговаривали
о философии анархизма Эммы Гольдман и Петра Кропоткина, о приезде Вильсона и
о ситуации в Европе, о пацифизме, о роли женщины в обществе, о будущем
еврейского народа - и безостановочно пили чай с лимоном. Я благословляла
эти чаепития, потому что благодаря им мне удавалось, несмотря на то, что
Шейна это очень не одобряла, засиживаться до поздней ночи: я взяла на
себя обязанность дезинфицировать чашки после ухода гостей - и против этого
редко кто возражал.

Конечно, я тут была самая молодая, и мой идиш был не такой литературный, как у большинства спорщиков; но я ловила их речь с такой жадностью, словно от них зависели судьбы человечества; через некоторое время я иногда стала выражать и собственное мнение. Я не знала, что такое диалектический материализм и кто, собственно, такие Гегель, Кант и Шопенгауэр, но я знала, что социализм - это демократия, право рабочих на приличную жизнь, восьмичасовой рабочий день и конец эксплуатации. И я понимала, что тираны должны быть свергнуты, но никакая диктатура - в том числе и пролетарская - меня не привлекала.

Я жадно слушала всех, но всего внимательнее, как оказалось, я слушала
сионистов-социалистов, и их политическая философия показалась мне самой разумной. Я поняла и приняла полностью идею национального очага для евреев
- единственного места на земле, где они смогут быть свободными и независимыми,
и, само собой разумеется, казалось мне, в таком месте они никогда не будут
страдать ни от нужды, ни от эксплуатации, ни от страха перед другими людьми.

Еврейский национальный очаг, который сионисты хотели создать в Палестине,
заинтересовал меня гораздо больше, чем политические события в самом
Денвере и даже чем то, что тогда происходило в России.

Эти разговоры у Шейны - они почти всегда велись на идиш, потому что
мало кто из участников достаточно знал английский, чтобы свободно высказываться по этим важным идеологическим вопросам, - затрагивали
очень широкий круг проблем. Были вечера, когда больше всего спорили о
литературе на идиш - о Шолом-Алейхеме, И. Л. Переце, Менделе Мойхер Сфориме, -
были другие вечера, где речь шла о специальных вопросах, например, об
освобождении женщин или будущности тред-юнионизма. Все это меня интересовало
тоже, но когда начали говорить о таких людях, как Ахарон Давид Гордон,
например, который в 1905 году уехал в Палестину и помог основать Дганию
(киббуц, созданный через три года на пустынном краешке земли у Галилейского
озера), я превращалась в слух и меня начинали одолевать мечты о том, чтобы
присоединиться к палестинским пионерам.

Не помню, кто из молодых людей у Шейны первый заговорил о Гордоне, но
помню, как меня поразило то, что он рассказал. Пожилой человек с длинной
седой бородой, делавшей его похожей на патриарха, незнакомый с физическим
трудом, в возрасте пятидесяти лет приезжает в Палестину со всей семьей
и начинает собственными руками обрабатывать ее землю и пишет о "религии
труда", как называли это его "кредо" ученики. Гордон считал, что строительство Палестины станет величайшим еврейским вкладом в дело человечества. В стране Израиля евреи через собственный физический труд найдут путь к созданию справедливого общества - если каждый в отдельности приложит к этому все свои силы.

Гордон умер в 1922 году - через год после того, как я приехала в Палестину, - и я никогда с ним не встретилась. Но, пожалуй, из всех великих мыслителей и революционеров, о которых я наслышалась у Шейны, мне больше всего хотелось бы познакомиться с ним, и о том же я мечтала для своих внуков.

Поразила меня и романическая история Рахель Блувштейн, нежной девушки,
приехавшей из России в Палестину почти одновременно с Гордоном и находившейся под сильным его влиянием. Рахел, замечательно одаренная поэтесса, стала работать на земле в новом поселении у Галилейского озера, где и были написаны некоторые из лучших ее стихов. Не знавшая ни одного слова на иврите до приезда в Палестину, она стала одним из первых ивритских поэтов современности, многие ее стихи положены на музыку и их теперь поют в Израиле. Потом она заболела (туберкулезом, который убил ее, когда ей было сорок лет), и уже не могла работать на земле, которую так любила, но когда в Денвере я услышала впервые ее имя от человека, знавшего ее в России, она еще была молода.

Назад к списку

Поиск

Письмо автору
Карта сайта
 1
eXTReMe Tracker