Женская поэзия

Вольтман-Спасская Варвара

Изыскания поэтического наследия Варвары Вольтман-Спасской, а также перевод текста в "цифцу" были сделаны усилиями блоггера, скрывающегося под ником Сыч домовый ([info]steinkrauz)

Большое ему спасибо за подвижничество!




***
Мы детишек поспешно вывозим,
Метим каждый детский носочек,
И клокочет в груди паровоза
Наша боль -- дети едут не в Сочи,
Не на дачу к речным излучинам,
К желтоглазым круглым ромашкам,
К золотисто-шёлковым лютикам,
Что весь день головёнками машут,
Не к прогулкам на быстрых лодках
По спокойным зеркальным водам,
Не на летний привычный отдых
Перед новым учебным годом.
Но восток уходят составы,
Чтоб спасти ленинградских детишек.
Возвращаются мамы устало,
Скорбный шёпот шуршанья тише.
И всё ближе фронт к Ленинграду,
Поднимают зенитки хобот,
А разрыв дальнобойных снарядов,
Как рогатого дьявола хохот.
Камуфляжем Смольный укрыли,
Чтоб разведчик не обнаружил,
А со свастикой злобные крылья
В ястребином полёте всё кружат.
.............................
Как мне страшно за наших людей
И за каждый наш дом и памятник!
Но от страха я буду сильней, --
Я люблю этот город без памяти!
.............................
Точно рыбы, аэростаты
Выплывают на вахту в небо.
Мне пока ещё страшно за статуи,
А совсем не за ломтик хлеба!
Укрываем и шпиль и купол
Пеленою защитных одежд.
Серой дымкой весь город окутан,
Не сверкает ничто, нигде.
Но тревога на каждом лице --
Мы оставили Мгу. Мы в кольце.

...Поезда не уходят с вокзала.
Пульс трепещет, как в шпульке нить.
-- Мы остались, -- друзьям я сказала, --
Чтобы город наш сохранить.




ЕЩЁ НЕ ПОЖАР

Ещё не пожар. Это просто закат,
Оранжевый шелест в садах.
Над линией фронта плывут облака,
А фронт -- он в знакомых местах.

Он там, где встречал нас фонтаном Самсон,
Как радугой парк озарив,
Где парус белел за песчаной косой,
Легко обегая залив.

Ещё не пожар. Это просто река
Сверкает, как в окнах стекло...
Идут ополченцы, и контур штыка
У каждого -- точно крыло.

Мальчишки идут, не знавшие битв,
Седые идут старики.
У женщин от слёз (вдруг он будет убит!)
Темнеют, намокнув, платки.

Ещё не пожар. Это просто закат
Задел нас прощальным лучом.
Над линией фронта плывут облака,
А фронт -- за трамвайным кольцом.

Наш фронт -- он уже у рабочих застав,
На каждом углу -- пулемёт...
И в силу вступает военный устав,
И ночь фронтовая идёт.



НА ОКОПАХ

Ватник промоченный. Ноги в обмотках.
Вязнет лопата в ржавом суглинке.
С неба строчат и строчат пулемёты.
К свежей земле припадают косынки...

Женщины! Женщины с Охты и Выборгской.
Жёны и матери, сёстры и дочери...
Ни шагу назад -- нам другого нет выбора.
Землю копаем сосредоточенно.

Ни шагу назад! Так вот эта линия.
Мы её вывели потом и кровью.
Пальцы синеют от белого инея.
Стынут и лужи. Мы роем, мы роем...

Комнаты Ленина, комнаты Кирова,
Смольный за нами! Мы не в осаде:
Тут супостату могилу мы выроем --
Это Берлин осаждён в Ленинграде!




ОЛЬГА БЕРГГОЛЬЦ И Я

Ольга Фёдоровна Берггольц
Каждый день выступает по радио
Как соратница наша, не гость.
Этот голос меня очень радует.
Я -- Варвара. Вы -- Ольга. Ну что ж,
Мы блокадные с вами сёстры,
И порыв наш по-братски схож.
Память стала, как бритва, острой.
И как будто на фотоплёнку
Всё, что было тут я сняла:
Хлеба тонкий и лёгкий ломтик,
Бомбы, сброшенный из-под крыла
Бомбовоза, что хищным ястребом
Всё кружил над нами, кружил.
Всё сняла я с предельной ясностью,
Всю блокадную, скорбную жизнь:
И дистрофика резкий профиль,
И по-детски нетвёрдый шаг,
И дежурных на снежной кровле.
Взрыв снаряда -- как боль в ушах.
Я, поэт, стала фотографом,
Всё снимаю без всякой камеры.
Всё, что вижу, мне очень дорого --
И снарядом взрытые камни,
И хожденье к Неве зимней с вёдрами
За водой, что дымится в проруби...
Летописцы мы с Ольгой Фёдоровной
Обороны и мужества города.


ДЕВОЧКА У РОЯЛЯ
Дочери моей,
Марине Дранишниковой.

Стрелки непочиненных часов,
Как трамваи, неподвижно стали.
Но спокойно, под набат гудков,
Девочка играет на рояле.

У неё косички за спиной.
На диване в ряд уселись куклы.
Бомба, слышишь? В корпус угловой...
Дрогнул пол... Коптилка вдруг потухла...

Кто-то вскрикнул. Стёкла, как песок,
Заскрипели под ногой. Где спички?
Девочка учила свой урок,
В темноте играя по привычке.

Так ещё не пел нам Мендельсон,
Как сейчас в тревогу. И весь дом был
Музыкой нежданной потрясён
В грозный час разрыва близкой бомбы.

И наутро, в очередь идя,
Постояла я под тем окошком.
Ты играешь, ты жива, дитя.
Потерпи ещё, ещё немножко.

Зимовать остался Мендельсон.
Как надежда, музыка бессмертна.
Стали стрелки. Город окружён.
До своих -- большие километры.

Хлеб, как пряник, съеден по пути.
Раскладушка в ледяном подвале.
... Но, как прежде, ровно с девяти
Девочка играет на рояле.




ПО ВОДУ

Я в гору саночки толкаю.
Ещё немного – и конец.
Вода, в дороге замерзая,
Тяжёлой стала, как свинец.

Метёт колючая пороша,
А ветер каменит слезу.
Изнемогая, точно лошадь,
Не хлеб, а воду я везу.

И Смерть сама сидит на козлах,
Упряжкой странною горда…
Как хорошо, что ты замёрзла,
Святая невская вода!

Когда я поскользнусь под горкой,
На той тропинке ледяной,
Ты не прольёшься из ведёрка,
Я привезу тебя домой.



ЛЕКЦИЯ

Лекция назначена на десять.
А трамваи? Их пока что нет.
К пуговице книги он подвесил
И поверх пальто накинул плед.

У моста спускается профессор,
Точно юноша, на невский лёд.
Путь короче тут. Начало в десять.
Наискось быстрее он дойдёт.

Вьюга старика всё клонит, клонит
И колючим обдаёт снежком.
Он идёт. И где же те колонны
По дороге, тот знакомый дом?

Камни. Стёкла. Рёбра голых лестниц.
Абажур над пустотой повис.
И часы. На них почти что десять.
Зеркало в стене. Лепной карниз.

Он дойдёт! Январь – суровый месяц.
Дует в спину ветер ледяной…
Лекцию он начал ровно в десять,
Как стояло в книжке записной.



ПОХОРОНЫ

На Петроградской – чёрный дым.
На Первой линии – воронка.
Везут покойника, а с ним
На тех же саночках – ребёнка.

Он видел, как в добротный холст
Был дед зашит и упакован.
Вот поднимаются на мост,
Что называется Тучковым.

Мертвец! Посылка на тот свет…
Нет только бирки на рогоже.
Когда же кончится проспект
И кто могилу рыть поможет?

Никто! Хлеб нужен вместо платы.
А хлеба мало. Вот и смерть!
И дочь не может не заплакать.
Глазам – в отчаянье краснеть.

- Прости, отец! – И в подворотню
Покойник сброшен в сизый снег.
Я в городе их больше сотни,
И скорбный путь один у всех.

Ребёнок плачет. Он не понял,
Он просто хочет есть и спать.
Январь. Стеклянный синий полдень.
На градуснике – сорок пять.

О неужели будет лето?
-- Сейчас, сейчас… Не плачь, сынок,
Там, дома, в глубине буфета,
Остался дедушкин паёк.



МУЖЕСТВО

Я хлеб променяла на мыло,
Чтоб выстирать сыну бельё.
Я в чистом его положила,
Серёженьку, счастье моё.

Я гроб заказала, в уплату
Недельный паёк обещав.
А плотник сказал: -- Маловато! –
Наверное, плотник был прав.

Соседку помочь позвала я,
Чтоб с лестницы сына снести.
Позёмка мела ледяная,
До кладбища долго идти.

Везла тебя тихо, так тихо,
Чтоб с саночек ты не упал…
Сказала в слезах сторожиха:
-- Здесь гроб кто-то ночью украл.

Напрасно старались, мамаша,
Вы простынке зарыть бы сынка!.. –
О скорбное мужество наше,
О белая прядь у виска!



ХЛЕБ

Там, на снегу, за углом магазина –
Нет, не довесок, кусок граммов сто.
Воет метелица невыносимо.
Хлеб на снегу, а не видит никто.

Хлеб на снегу! Так во сне лишь бывает –
Знаешь, монеты на каждом шагу.
Вот он! Перчатку в снегу забывая,
В руки взяла и с находкой бегу.

Хлеб на снегу! Прикоснулась губами.
Это не хлеб. Это камень,
Только осколок от кирпича…
Ветер, мороз… А слеза горяча!



СТАРАЯ КНИГА

Утром он выпил пустого чаю.
Руки согрел о горячий никель,
Слабость и голод превозмогая,
Вышел купить старую книгу.

Весь он сквозит иконой Рублёва.
Кажется, палка сильней человека.
Вот постоял на углу Садовой.
Вот у Фонтанки новая веха.

Вкопаны в снег, неподвижны трамваи.
Замерли стрелки часов на Думе.
Книгу купил. Раскрыл, замирая.
Не дочитал страницу и умер.



МАТЬ

Мужчина вдруг на улице упал,
Раскрытым ртом ловя дыханье полдня.
Не собралась вокруг него толпа,
Никто не подбежал к нему, не поднял.

Кто мог бы это сделать – все в цехах,
А кто на улице, сам еле ползает.
Лежит упавший. Слёзы на глазах,
Зовёт срывающимся тонким голосом.

И женщина, с ребёнком на руках,
Остановилась и присела возле.
В ней тоже ни кровинки. На висках
Седые пряди, и ресницы смёрзлись.

Привычным жестом обнажила грудь
И губы умиравшего прижала
К соску упругому. Дала глотнуть…
А рядом, в голубое одеяло

Завёрнутый, как в кокон, на снегу
Ребёнок ждал. Он долю отдал брату.
Забыть я этой встречи не могу…
О, женщина, гражданка Ленинграда!



ЧАШКА

Тишина стояла бы над городом,
Да в порту зенитки очень громки.
Из детсада в чашечке фарфоровой
Мальчик нёс сметану для сестрёнки.

Целых двести граммов! Это здорово
Мама и ему даст половину.
А в дороге он её не пробовал,
Даже варежку с руки не скинул.

Поскользнулся тут, в подъезде. Господи!
Чашка оземь, сразу раскололась.
И сметаны он наелся досыта,
Ползая по каменному полу.

А потом заплакал вдруг и выбежал.
Нет, домой нельзя ему вернуться!
… Мама и сестрёнка – обе выжили,
И осталось голубое блюдце…



ЛЕНИНГРАДСКАЯ СЮИТА

ДЕНЬ

О дворцы голубого стекла!
Сноп сиянья над белой Невою!
Струйка дыма, сверкая, ушла
В это небо, до слез голубое.
Под чехлом золотая стрела,
Ты осталась для нас золотою...

А над площадью ангел простер
Крес возмездья... О петли тропинок!
Крестный путь наш... Двоится линкор,
Он, как в зеркало, в лед опрокинут.
И стоит златоглавый собор,
Невидимку на купол надвинув.

Гул моторов. Четыре крыла.
Звезды. Свастика. Бой и погоня.
Я из проруьи воду несла,
То и дело дыша на ладони...
Ты не знал, как вода тяжела,
Если краны не действуют в доме?


ВЕЧЕР

Сорок градусов. Месяц подряд.
Ни полена. Как прорубь, постели.
Стынут веки. В аду, говорят,
Очень жарко. Мы в ад бы хотели!

Чай в стакане под корочкой льда.
Белый мох на стене серебрится.
Холода. Холода. Холода.
Где же нашего горя граница?

Мы живем на суровой меже.
Сколько в сердце тревожной боли!
Догорели два тома. Уже?
И от скрипки футляр раскололи...

НОЧЬ

Ночь как пропасть. Коптилки глазок.
Груды тряпок и теплого хлама.
Тень качается... Хоть бы разок
Загорелась настольная лампа,

Чтоб на ярко-зеленом сукне
Разложить эту рукопись!.. Боже!
Э т о может быть только во сне?
И во сне эта ночь быть не может.

Скатертёрку постлала на стол,
На печурку поставила чайник.
Дочка, слышишь? — качается пол:
Нас бомбят... О слепое отчаянье!


НАШ СУББОТНИК

Мы шаркали по снегу мётлами,
Сгребали лопатами сор.
Мы вышли почти полумертвыми
Убрать эту площадь и двор.

Сосульки сверкали радугой.
О первый блокадный апрель!
И я засмеялась от радости,
Очистив от снега панель,

Ступеньки знакомой лестницы
Посыпав желтым песком.
Нас пять с половиной месяцев
Зима одевала льдом.

Лопата о камень звякнула,
О рельсы забытых путей...
И я, не сдержавшись, заплакала —
Трамвай бы увидеть скорей!

Уже пригревает солнышко,
Весна к нам пришла наяву...
Я двадцать лопат, я сто ещё
Могла бы сбросить в Неву!


ЗВОНКИ НА НАБЕРЕЖНОЙ

Звонки на набережной! Слышишь?
Трамвай пошёл, трамвай идет!
Подножка только стала выше,
А может быть, наоборот —

Не ты ли сам стал ниже ростом,
Ты, пассажир блокадных дней?
Войти в трамвай тебе не просто,
А выходить ещё трудней.

Тебя качает даже ветер
Над неоттаявшей Невой,
И ноги — слабые, как плети.
Такие у меня самой.

Трамвай идет! Какое счастье!
Ты едешь, ты купил билет!
А львы, раскрыв литые пасти,
С Невы трамваю смотрят вслед.

А враг ещё лютует пуще —
Бомбит, обстреливает враг...
Но всё-таки трамваи пущены,
Хотя в кольце наш Ленинград.


СБОР ТРАВ

В лице у неё ни кровинки,
Распухшая и седая,
Она собирает травинки,
На корточки приседая.

Пришло золотистое лето
В сиянье летучего пуха.
Хотела спросить: — Сколько лет вам? —
Да знаю, сама я старуха.

Ложится, как пух, одуванчик
На серого камня траур.
А я и не знала раньше,
Что маринуют травы,

Что в этой обычной зелени
(Её и не замечали мы!)
От страшной цинги спасение
И сила первоначальная.

Присела с той женщиной рядом,
Травинки срывала жадно —
Цинготница Ленинграда
В железном кольце блокадном.



ТИШИНА

Был день наш ярок и высок,
Прозрачен летний зной.
Я из сосны варила сок
Для девочки больной.

О счастье хрупкое моё,
Дыши и оживай!
Густое хвойное питьё —
Целебный крепкий чай.

Обстрела не было в тот день,
А царство тишины.
Цвела душистая сирень,
Как в первый день войны.



КОНИ КЛОДТА

На тревожном небосклоне
Липы светлые в цвету.
Где ж теперь вы, наши кони,
Кони Клодта на мосту?

Помню, блеск живой и влажный,
Кожи трепет огневой...
Где вы, четверо отважных, —
Не укрыты ль под землёй?

Или там, в палящем пепле,
Заметая смелый след,
Гривы бронзовые треплет
Вихрь сражений и побед?

Не в рядах ли наших танков
Сказочный ваятель Клодт
Вас от берегов Фонтанки
Рейн форсировать пошлёт?

Но бессмертно совершенство —
В том, задуманном году
На гранитный постамент свой
Снова статуи взойдут.

И к узорчатой ограде
На заре счастливых дней
Я опять приду погладить
Наших трепетных коней.



ОГОРОДНИЦЫ

К нам капуста забежала в сад —
Вон, стоит на толстой крепкой ножке.
Франтоватый, завитой салат
В пары встал вдоль солнечной дорожки.

Лук зелёный тянется стрелой,
Налилась, как яблоко, редиска,
И укроп над репкой молодой
Раскрывает зонтик золотистый.

Усиками шевелит горох,
Он всё тот же, как бывало в детстве.
Вот наш ленинградский огород,
А Нева и сфинксы — по соседству.

Отпускник, весёлый лейтенант,
Выйдя на трамвайную площадку,
Улыбнётся и помашет нам —
Мы в саду работаем так жадно.

Если же он спрыгнет на ходу,
Не дождавшись близкой остановки.
Я ему на грядке той найду
Самую хорошую морковку.

Он морковку с хрустом погрызёт
И расскажет после, там, на фронте:
— Ленинградки наши огород
Посадили у Невы, напротив!



ОСЕНЬ
Дочери

На цыпочки кленовый лист
Привстал и кружится,
И звёзды хрупкие зажглись
На белой лужице.

От пушек, стонущих порой,
Наш дом качается,
Но как всегда твоей игрой
Мой день кончается.

Из окон тихо пролилась
Соната Лунная...
И Левитан прочёл приказ
Войскам Федюнинским.


НА БАЛКОНЕ

Я помню отлично — на этом балконе
Старушка сидела в качалке плетёной.
Сверкали на солнце весёлые спицы.
Внучатам вязала она рукавицы.
И вился по стенке горошек капризный,
А кот ярко-рыжий гулял по карнизам,
Как франт, шевелил золотыми усами,
Любуясь летающими голубями.
Но фронт приближался. Ощерившись грозно,
Фасад приютил племётные гнёзда,
И плотно закрыты балконные двери,
А в смерть той старушки не хочется верить.
Фантазия, верно, простится поэту:
Мне кажется, там она, в комнатке этой,
За тусклым оконцем с фанерной заплатой,
И что-нибудь тёплое вяжет солдатам.
Блестят при коптилке проворные спицы,
И кот ещё жив тот, ведь может случиться!
Она свой паёк с ним, наверное, делит,
И спит он в ногах у неё на постели.

Но снова, окутан оранжевой дымкой,
Собор наш снимает свою невидимку,
И всходят на мост наши Клодтовы кони,
Распахнута дверь на знакомом балконе.
И вышла старушка с работой под мышкой,
Седая совсем, точно белая мышка.
Садится в качалку — и та уцелела!
А кот ярко-рыжий скучает без дела:
Ещё не сверкает в полёте фигурном
Над улицей мирной серебряный турман.



САЛЮТ

О первый взрыв салюта над Невой!
Среди толпы стоят у сфинксов двое:
Один из них незрячий, а другой
Оглох, контуженый на поле боя.

Над нами залпы щёлкают бичом,
И всё дрожит от музыки и света.
Зелёные и красные ракеты
Павлиньим распускаются хвостом.

То корабли военные, линкоры
Палят в честь нас и в честь самих себя.
Свою победу торжествует город,
И не снаряды в воздухе свистят.

Нет, мир вокруг такой прекрасный, звонкий,
Что хочется нам каждого обнять...
А дети на руках, раскрыв глазёнки,
Огни ракет пытаются поймать.

Казалось, ёлка в новогодних блёстках
Повисла над ликующей рекой...
Так в эту ночь слепой — увидел звёзды,
И гимн победе услыхал глухой.

Назад к списку

Поиск

Письмо автору
Карта сайта
 1
eXTReMe Tracker