Женская поэзия

Барыкова (Каменская) Анна


МОЯ БОЛЕЗНЬ

(Разговор с доктором)

Заморский это сплин иль русская хандра?
То давит и гнетет, то в голову больную
Стучит как молотком. Всю ночь я до утра
Не сплю, мечусь в жару, и брежу, и тоскую.
От неотвязных снов и днем покою нет.
Сжимают сердце мне неясные тревоги.
Мне страшен ночи мрак, противен солнца свет,
Противна жизнь сама: я с ней свожу итоги.
К чему мне дали ум? Зачем не медный лоб?
К чему мне дан талант, коль не достало роли?
К чему дана мне жизнь, когда в итоге гроб?
К чему лечить больных, коль не поможешь боли?
Куда идти теперь?.. Каким служить богам,
Когда надежды нет и вера уж погасла?..
А доктор мне в ответ: "Послушайте, мадам,
Примите ложечку... касторового масла!.."

1878





* * *
Бывают времена постыдного разврата,
Победы дерзкой зла над правдой и добром;
Всё чистое молчит, как будто бы объято
Тупым, тяжелым сном.
Повсюду торжество жрецов тельца златого,
Ликуют баловни бессмысленной судьбы,
Ликуют образа лишенные людского,
Клейменные рабы.
Жизнь стала оргией. В душонках низких, грязных
Чувств человеческих ничто не шевелит;
Пируют, пляшут, пьют… Всё пошло, безобразно,
А совесть крепко спит!
Нахальный хохот, крик нелепый опьяненья
Все речи честные, все мысли заглушил.
Бойцы за истину лежат, полны презренья,
На дне сырых могил.
Такие времена позорные не вечны,
Проходит ночь; встает заря на небесах…
Толпа ночных гуляк! Ты скроешься, конечно,
При солнечных лучах!

1878






ПЕСНЬ ТОРЖЕСТВУЮЩЕЙ СВИНЬИ

Да, я - свинья,
И песнь моя
В хлеву победная слышна,


Всегда одна, звучна, ясна
И откровенности полна.
Я гордо, смело говорю
В глаза хоть самому царю:
Хрю-хрю!

Луны и солнца свет, цветов благоуханье
Пусть воспевает вам какой-нибудь поэт -
Худое, жалкое, голодное созданье, -
А я - свинья - хрю-хрю!.. До них мне дела нет.

Пусть брешут, будто есть какой-то воздух чистый,
Лесов зеленый шум, простор родных полей.
Душистая фиалка, ландыш серебристый,
Свобода, родина... Хрю-хрю, мне хлев милей.

К чему нам солнца свет? К чему нам запах розы?..
Как будто бы нельзя отлично в темноте,
Впивая аромат питательный навоза,
Налопаться... хрю-хрю... и спать на животе?

Что значит родина? По-моему - корыто,
Где пойло вкусное так щедро, через край,
Для поросят моих и для меня налито, -
Хрю-хрю!.. Вот родина, хрю-хрю, - вот светлый рада

Есть много, говорят, других свиней - голодных...
Так мне-то что ж - хрю-хрю - была бы я сыта.
Какое дело мне до бед и нужд народных,
До поросят чужих?.. Всё вздор, всё - суета!

Пусть гибнут дураки за бредни, "идеалы",
За стадо глупое обиженных свиней...
И вовсе нет его. Нас кормят до отвала,
Хрю-хрю. Всё выдумки крамольников - людей!

Пускай колбасники торгуют колбасою,
Из братцев и сестриц готовят ветчину,
Мне - что? Ведь я - жива. Я жру свои помои
И слышу рев и визг и глазом не моргну.

Да, я - свинья,
И песнь моя
В хлеву победная слышна,
Всегда одна, звучна, ясна
И откровенности полна.
Я гордо, смело говорю
В глаза хоть самому царю:
Хрю-хрю!

1880-е годы (?)






МОЯ МУЗА

Портреты муз своих писали все поэты.
Они являлись им по гречески раздеты,
С восторженным огнём в сияющих очах.
Воздушны, хороши, с цевницами в венках.
Моя не такова.. Старушка вся седая,
В чепце, с чулком в руках, прищурясь и моргая,
Частенько по ночам является ко мне,
Как будто наяву, а может и во сне,
Как нянька, и меня, своё дитя больное,
Баюкает она, то песенкой родною,
То сказки говорит, то ряд живых картин
Показывае мне; не мало и былин
О старине поёт, о тех, кому могила
Холодною землёй давно уста закрыла,
И с небылицой - быль плетёт она, шутя.
И выпучив глаза, как малое дитя,
Я слушаю её... Как просто и наглядно
Звучит ея разсказ, как музыкально складно!..
А сколько тёплых слов, заветных чувств родных
Мне слышится в речах разумных, хоть простых!
Мне кажется, что всё в ея разсказах ясно,
Что песни наизусть все знаю я прекрасно,
Что ряд живых картин, видений пёстрый рой
В душе моей живут, со всей их красотой,
Как в зеркале.. Но вот прощается старуха;
"Усни, дружок, пора!" тихонько шепчет в ухо...
"Да не ленись, смотри, и завтра запиши,
"Что разсказала я тебе в ночной тиши".
Ну, вот я и пишу... Но всё выходит бледно -
И песенки звучат надтреснуто и бедно...





ЛИТЕРАТУРНОМУ ПРОХВОСТУ

Б<уренин>у

Грошовый юморист, скандально знаменитый,
Пародий, пасквилей известный фабрикант,
Со злобой ты плюешь слюною ядовитой
На дело честное, на молодой талант.
С нахальным хохотом шкодливой обезьяны
Чужую мысль и труд злорадно в клочья рвешь,
Глумишься и свои подвохи и обманы,
Доносы, клевету ты "критикой" зовешь!
Да разве грязных рук искусство в "подтасовке"
И в "передержке" карт бесчестная игра
Зовется "критикой"? Ты шулер, и неловкий,
Достойный уж давно хорошей потасовки,
Как прочие твои собратья - шулера!

1880-е годы. (?)
по





ПЕЙЗАЖ

Лесное озеро, как зеркало большое
В зеленой рамке мхов, блестящее, легло,
И, отраженный в нем со всею красотою,
Глядит сосновый бор в волшебное стекло.
Торжественно идет в лесу богослуженье:
Курятся под росой кадильницы цветов
И тихий стройный хор жужжания и пенья
Несется высоко - молитвою без слов.
Теплынь и тишина. Вот бледная, большая
Звезда затеплилась пред алтарем небес
И трепетно горит, как свечка трудовая.
Замолкло все. Луной посеребрился лес.
Теплынь и тишина. Скользят ночные тени
В тумане радужном; в мерцании лучей
Проснулся целый рой таинственных видений.
Русалки чудятся меж дремлющих ветвей.
Какой волшебный свет и кроткое сиянье!
Как мирно все кругом! Поверить нелегко,
Что существует смерть, и злоба, и страданья,
И холод, и нужда... там, - где-то, далеко!..





СУМАСШЕДШАЯ

Посвящено памяти Е. О. М. . . ской.

Носится слух: генеральша помешана
С горя. Какого?.. Она ль не утешена
Жизнью?.. Ей счастье во всем улыбалося,
С детства судьба угодить ей старалася:
Выросла в холе; воспитана барственно;
Замужем тоже живет она царственно:
Муж - генерал, орденами сияющий,
Честно безгрешный доход получающий.
В доме казенном квартира прекрасная,
Комнат пятнадцать... все теплые, ясные.
Умные дети, прилежны к учению,
Греческий знают, латынь... восхищение!...
А генеральшины слезы горючие
Льются о том, что в морозы трескучие
Бедным казенного нет отопления
(Ясное дело - ума помрачение);
Что ребятишек без средств пропитания
Больше, чем деток, которым все знания
В голову вложат за денежки звонкие...
Льются о том, что в прекрасные, тонкие
Сукна, полотна не всяк одевается;
Что бедняки бесприютные маются
В долгую зиму, крутую, холодную,
В грязных подвалах больные, голодные...
Плачет она, коль на скатерть голландскую
Льется рекой дорогое шампанское...
Плачет о тех, кто лишь хлебом питается,
В праздник дешевкою пьян напивается...
Всё она плачет... Спасти человечество
Хочет... Трудиться на пользу отечества...
Хочет одеть она голь непокрытую,
Высушить слезы, народом пролитые,
Вылечить раны народа прошедшие...
Все говорят, что она... сумасшедшая...
"Странен и дик этот пункт помешательства,
Вечное в горе чужое вмешательство,
Глупые слезы, в любви излияния
К нищим и глупое вечно желание
Всем помогать, - так супруг в огорчении
Доктору плакался. - Нет ли спасения?"
Выслушав, доктор промолвил внушительно*
"Это мания... мания решительно!"
Стукал потом он больную внимательно.
"Н-да... Помешалась!.. Совсем... Окончательно!"
И диагност заключил консультацию,
Крупную сунув в карман ассигнацию.
Сколько проказ (это дело прошедшее)
После творила моя сумасшедшая...
Едет, бывало, тайком, сердобольная,
С светлой улыбкой, судьбою довольная,
Едет на "ваньке" в погоду ужасную,
Ночью, в подвал, где семейство несчастное
Ждет ее... (Кстати, еще не обедало,
А генеральша об этом проведала.)
То вдруг швее за работу дешевую
Щедрой рукой посыпает целковые,
То наберет ребятишек плюгавеньких,
Моет да чешет оборванцев маленьких...
Раз (генерал чуть не нажил "кондратия")...
Раз в кабаке она пьяную братию
Увещевала не пить... И моралию
Тронуты были, - ревели каналии!..
Просьбы писала... К министрам в передние
Шлялась, салопница будто последняя...
Чтоб принести бедняку утешение,
Кланялась, плакала, все унижения,
Злые насмешки сносила, презрение;
Все удивлялись ее поведению...
Было чему... Но всего удивительней
Стали припадки болезни мучительной
Перед кончиной... Устала, сердечная,
В деле умаялась, память ей вечная!
Громко рыдая, рвалась она бешено:
"Мало нас! Мало на свете помешанных!
Всех бы спасли!" - и открыла объятия,
Словно хотела всю нищую братию
Разом обнять... При последнем дыхании
Слезы лились за чужие страдания...
А хоронить ее чинно пришедшие
Думали: это была сумасшедшая!

1878





ЛЮБИМЫЕ КУКЛЫ

Двери отворили, рады ребятишки...
Елка вся огнями залита до вышки;
Елка - чудо-диво из волшебной сказки.
У счастливцев малых разбежались глазки;
Прыгают, смеются, ушки на макушке,
Мигом расхватали новые игрушки.
Мальчик на лошадке молодцом гарцует
В кивере уланском... Девочка целует
Куклу из Парижа, очень дорогую,
В завитом шиньоне, модницу большую,
С синими глазами, шлейфом и лорнеткой
(Ну, точь в точь, без лести, с Невского лоретка).
Обнимая куклу ручкой белоснежной,
Девочка ей шепчет в поцелуе нежном:
"Лучше этой куклы в свете нет, конечно,
Ты моей любимой будешь вечно, вечно!.."
От больших, должно быть, девочка слыхала
Это слово "вечно" - и его сказала
Кукле-парижанке важно так и мило.
На ребенка с куклой я гляжу уныло:
Жалко мне чего-то стало вдруг и больно...
О судьбе обеих думалось невольно.
Девочка и кукла! Ах, как вы похожи!
В жизни ожидает вас одно и то же.
Куколка-франтиха, предстоит вам горе,
С красотой своею вы проститесь вскоре:
Шелковое платье, сшитое в Париже,
И шиньон изящный, модный - светло-рыжий,
Мигом всё растреплет милая вострушка
(Страшно и опасно в свете жить игрушкам)...
На чердак вас стащат с головой пробитой, -
Кукла-парижанка будет позабыта...
Девочка-шалунья в золотых кудряшках!
Лет через десяток и тебя, бедняжка,
Кто-нибудь обнимет, говоря, конечно,
Что любить намерен пламенно и вечно...
Чьей-нибудь игрушкой будешь ты, наверно, -
Только ненадолго... вот что очень скверно.
Молодость, надежды - будет всё разбито...
Старая игрушка будет позабыта...
Елка догорела. Мальчик над лошадкой
Преклонил головку и уж дремлет сладко,
И с улыбкой счастья пробежала мимо
В детскую малютка с куклою любимой.
Да с чего же я-то хнычу понапрасну?
Может быть, обеих встретит жизнь прекрасно!
Ведь не всех же кукол дети разбивают...
А счастливых женщин - разве не бывает?..




ЗИМОЮ

Метель завывает уныло. Кругом
Все спит подневольным и тягостным сном.
Холодные хлопья несметною тучей
Несутся и вьются, как саван летучий.
Мороз все сгубил, - все заковано в лед;
А вьюга над всем панихиду поет.
Во мгле непроглядной не видно дороги.
Глаза залепляет, не движутся ноги;
Постелью пуховою смотрит сугроб,
А ляжешь - постель обращается в гроб...
В степи разгулялись туманы-бураны;
Повсюду - опасность; повсюду - обманы;
Повсюду - в засаде невидимый враг:
Бездонная круча, болото, овраг,
Глубокая прорубь, - все гладко, все бело...
Забитая кляча, замерзшее тело
Мужицкое - скрыты... Сугроб снеговой
Одел их в прекрасный покров гробовой.
Все глухо и немо. Лишь воронов стая
Кружится в потемках, друг друга скликая,
И каркает громко, - да жалобный вой
Голодных волков раздается порой.
И трудно поверить, что спит не навеки
Красавица степь, что замерзшие реки
Воскреснут опять, что головки цветов
Не сгинут под гнетом тяжелых снегов,
Что песнь соловья зазвучит заливная,
Что пышно пшеница взойдет трудовая,
Что листья зашепчутся в чаще лесов,
Погнутся деревья от зрелых плодов,
Что жизни зародыш, природой хранимый,
Под саваном смерти таится незримый.





* * *
Все великие истины миру даются не даром;
Покупают их люди всегда дорогою ценой;
Не найдешь их случайно, гуляя по шумным базарам, -
Там, где пошлость торгует дешевою "правдой людской".
Не навеет их на душу легким приветным дыханьем
Мимолетного ветра попутного; с бою - под бурей - грозой, -
Добывается истина тяжким трудом и страданьем, -
Как жемчужина светлая в мрачной пучине морской.
И в истерзанном сердце, стерпевшем все раны и боли,
В час тяжелый сомненья, отчаянья, - в час роковой
Всходит Истина вдруг, словно колос на вспаханном поле,
И воскреснет душа, истомленная долгой борьбой.





КРЫЛЬЯ

Мне снится сон и страшный, и тревожный:
Что будто бы умею я летать,
Когда хочу.(Во сне порою можно
Ужасную нелепость увидать....)

По грязной улице в ночную пору
Иду во сне по лужам и впотьмах.
Мне тяжело , дорога вьётся в гору,
А я тащусь в промокших сапогах.

И слышу вдруг какой-то шепот сладкий:
"Ведь крылья есть!... Зачем же не летишь,
А как червяк ползёшь по луже гадкой-
И падаешь, и ощупью скользишь?..."

Тут сила новая во мне проснулась,
И смелою и лёгкою ногой
От грязи, от земли я оттолкнулась
И в воздухе лечу ....Лечу стрелой...

Несёт меня неведомая сила,
Мне дышится так вольно и легко...
В густой туман закутавшись уныло,
Внизу земля осталась далеко....

А наверху волшебной красотою
Сияет ночь в порфире голубой,
И полно всё чудесной тишиною
И вечною ,холодной чистотой.

Земля и жизнь, волнения и страсти,
Страдания людей оттуда так смешны,
Что глазки звёзд без всякого участья
Глядят на них из синей глубины....

Но мне летать там скоро надоело,
И с высоты спустилась я опять,
Чтоб вновь начать своё земное дело:
Скользить в грязи- и падать и страдать!..



К ПОРТРЕТУ ФЕЛИЦЫ НА СТОРУБЛЕВОЙ БУМАЖКЕ

Недаром мудрую Фелицу
Маститый воспевал певец, -
Сия немецкая девица
Была, ей-богу, молодец.
Ну что ж, что там она шалила
С солдатиком под старость лет
И пол-России закрепила?
На ком, скажите, пятен нет?
Луна в серебряной порфире
Гуляет средь небесных тел,
И та вся в пятнах, - в здешнем мире
Быть с пятнышком и бог велел.

Ты велика, Екатерина!
Мы чтим и ныне твой портрет;
Ты сторублевая по чину
И всем ты дорога, мой свет!
На фоне радужном прекрасны
Твой лик, твой царственный наряд;
Как прежде, манит взор твой ясный
И офицеров и солдат.
Да, все в России: старый, малый
На твой портрет глядят любя;
По смерти ты милей нам стала:
Мы все хотим иметь тебя.
За оду заплати поэту,
Прошу, Катринхен, будь мила!
Ах, если б ты хоть полпортрета
За эти вирши мне дала!

1880-е годы (?)






* * *
«…С барышней старой, капризной и знатной,
В скучном салоне сидит приживалка,
Тоже старушка: одета опрятно,
Личико сморщено, кротко и жалко;
Что-то покорное в каждом движенье,
В бледной улыбке застыло терпенье.
К пяльцам нагнувшись седой головою.
Гладью букеты по белому шёлку
Шьёт она молча, привычной рукою,
Словно рисует послушной иголкой…»





В ДУРНУЮ ПОГОДУ

Посвящено А. П. Ф<илософо>вой

Холодно, сыро, туман всё растет,
Сверху какая-то слякоть
В лица продрогших прохожих плюет...
Взглянешь - и хочется плакать.
Вон на углу освещенный кабак, -
Пьяная голь веселится.
Там целовальник, заплывший толстяк,
Ядом торгует... Толпится
В двери народ, и шарманщик седой
Воет мотив безобразный
И "завсегдателей" тешит порой
Он прибауткою грязной.
Девочка бледная в луже скользит,
Пляшет, голодная, польку.
Мокрое платье в лохмотьях висит,
Видно, не греет нисколько.
По тротуару то взад, то вперед
Падшие женщины бродят.
Жалкие!.. Плохо торговля идет:
Что за любовь в такой холод?
Мимо летят на лихих рысаках
В мягких, как люлька, каретах,
В шубках собольих, в шелку, в кружевах
Барыни высшего света.
Едут они, вероятно, на бал,
Бал "Au profit de nos pauvres"... {*}
{* "В пользу наших бедных" (франц.). - Ред.}
Их ожидает сияющий зал,
Танцы, веселия говор,
Музыка, блеск, ароматы цветов,
Тонкое лести куренье.
Модное шарканье модных шутов,
Полное чувств опьяненье...
Всё это, всё, господа, в пользу вас,
В пользу голодных и бедных:
Вам после балу отсыплют как раз
Горсти две-три денег медных...
Холодно, сыро, туман все растет,
Сверху какая-то слякоть
В лица продрогших прохожих плюет...
Взглянешь - и хочется плакать.

1878





ДВА МАЛЬЧИКА

Посвящено Е.Ф.Юнге


На море тихо, на солнышке знойно,
Берег как будто бы дремлет спокойно;
Не шелохнутся на дереве ветки;
Лишь между камней, как малые детки,
Мелкие резвые волны играют,
Словно друг друга шутя догоняют.
К морю купаться бежит цыганенок,
Смуглый, красивый, здоровый ребенок;
Так и горят воровские глазенки,
Смуглые блещут на солнце ручонки,
Кинулся - поплыл... Движения смелы,
Точно из бронзы всё отлито тело.
Славный мальчишка, хоть нищий, да вольный...
С берега смотрит с усмешкой довольной
Мать молодая в лохмотьях картинных,
Глазом сверкая под массою длинных
Взбитых волос, незнакомых с гребенкой...
С гордостью смотрит она на ребенка,
С гордостью шепчет: "Хорош мой галчонок!.,
Я родила тебя, мой цыганенок!.."
В мягкой коляске заморской работы
Возят вдоль берега жалкое что-то,
Бледное, вялое... В тонких пеленках,
В кружеве, в лентах - подобье ребенка.
Личико бледное, всё восковое,
Глазки усталые, тельце сквозное.
Видно, что смерть уж его приласкала -
Песенку спела ему - закачала.
Он под вуалями спит как в тумане,
Рядом плывет в парчевом сарафане
Мамка-красавица с грудью продажной
Белой гусынею, плавно и важно.
Барыня знатная, мать молодая,
Их провожает, глубоко вздыхая.
Смотрит в колясочку взглядом печальным,
Смотрит на море... По волнам зеркальным
Смелый мальчишка с веселой улыбкой
Плавает быстро, как резвая рыбка.
Барыня знатная завистью тайной
Вся загорелась при встрече случайной.
Думает: "Боже мой, боже великий!
Вот ведь живет же зверек этот дикий...
Счастие дал ты цыганке косматой.
Нищая, нищая, как ты богата!"
Жаль мне вас, барыня! Знаю, вам больно,
Но ведь у вас утешений довольно...
Всё у вас есть; всё, что счастьем зовется;
Нищей цыганке того не дается...
Даны зато ей здоровые дети, -
Изредка... есть справедливость на свете.

1878




ЮРОДИВАЯ

С блуждающим взглядом, бледна и страшна,
В рубахе дырявой, босая,
Опять под окошком явилась она,
Седой головою мотая...
Не просит она ничего, но в окно
С улыбкой безумной и бледной
Глядит и грозит... На дворе холодно,
Лицо посинело у бедной.
Глядит на картины в гостиной, цветы,
Портьеры, ковры, позолоту;
Потом на лохмотья своей нищеты,
На дыры, - заплаты без счету, -
Глядит и хохочет, тряся головой,
Бормочет с усмешкою дикой
Угрозы кому-то; кулак свой худой
Сжимает со злобой великой...
- "Юродствует, - вишь ты, - а раньше была
Богачкой, в каретах каталась,
Да вольною-волею все раздала, -
В чем мать родила, - в том осталась...
Душа ее, вишь ты, у бога давно, -
А тело живет, - для искуса...
Ей, стало быть, подвиг свершить суждено
Во имя Христа Иисуса..."
Ее зазывают на кухню, в тепло;
Покормят, наденут ей платье;
Согреется дурочка, взглянет светло, -
Промолвит: "Спасибо вам, братья!"
Дадут ей обносков, - уйдет с узелком.
Проходит неделя, другая;
Вдруг смотришь: старуха грозит кулаком
В рубахе опять и босая.
- Где ж платье, Дашутка?.. В кабак отнесла? -
Смеются лакеи над нею.
"Нельзя мне быть в платье!.. Нельзя... Отдала...
Есть люди меня победнее!.."





ПОСЛЕДНИЙ УДАР

Мне грезилось, что я - случайно позабытый
На поле битвы, между мертвых тел
Израненный боец, врагами недобитый...
Настала ночь; завыли волки; прилетел
Зловещий ворон. Надо мной в тумане
Плыла холодная красавица луна
И в лица бледных, страшных трупов на поляне
Глядела царственно, спокойствия полна.
"Когда же смерть придет? Когда конец мученья?
Добейте, люди-братья! Сжальтесь надо мной!"
Вдруг - шорох, свет... Идут! В груди моей больной
Блеснул горячий луч надежды на спасенье...
Вы подошли ко мне... любимая рука
Ударила меня ножом без сожаленья,
И верен был удар, - и рана глубока.

НА ПРОЩАНЬЕ

В рудниках - в холодном мраке под землею -
Бледный каторжник припомнит вдруг порой
Небо родины, приветно голубое,
И ласкающий луч солнца золотой;
Иногда - родных, заветных песен звуки
Грезятся ему под звон его цепей...
Так и мне впотьмах и холоде разлуки
Снится голос твой и свет твоих очей...





ЖРЕЦУ ЭСТЕТИКИ

Потоком звучных слов, певучею волною
Лились твои стихи. Искусства знатоки
Признали песнь твою волшебной, неземною,
Рукоплескали ей, плели тебе венки.
Ты сладко, звонко пел, как соловей весною,
Про солнце и любовь, цветы и ручейки...
А родина твоя - страдалица немая -
Под снежным саваном стонала, замерзая.

Ты стонов не слыхал. Мелодия созвучий
Баюкала тебя чарующей красой;
Как царственный орел, свободный и могучий,
Парил ты в вышине прозрачно-голубой,
Купался в облаках, гнался за гордой тучей,
Знать не хотел земли... А в бездне, под тобой,
Рыданья слышались, и вопли, и проклятья:
Без хлеба, в темноте там гибли люди-братья.

Ты "грязной прозою" считал родное горе;
Восторженной душой ты жил в стране чудес
"Искусства чистого"; в холодном, мертвом взоре
Античной статуи, в сиянии небес,
В колоннах мраморных, в живой лазури моря,
В душистом ветерке, будившем сонный лес,
Да в женской красоте искал ты вдохновенья
И мимолетных грез. Ты пел для наслажденья!
Суд родины настал. Венкам твоим лавровым
Теперь несдобровать... Перед тобой, певец,
Страдалица и мать стоит в венке терновом,
Презрения полна: "Ты не поэт, а жрец
Бездушных идолов! Могучим, вещим словом
Ты мне не послужил; не разбудил сердец,
Умов, забывших долг; огонь любви священной
Не захотел зажечь в них песней вдохновенной.

Не знаю я тебя. Какой ты хочешь славы?..
Сходил ли ты ко мне с высоких облаков?
Твои певучие красивые "октавы"
Я слышала сквозь стон голодных бедняков;
Как яд насмешки злой, как жгучая отрава,
Лились веселые мелодии стихов
В истерзанную грудь... Прими же в награжденье
Забытой матери презренье и забвенье!

Ты мог поэтом быть, но чудный дар природы
Унизил, обратил в игрушку для людей...
Поэт - мой щит и меч; меня в былые годы
Он грудью защищал. Он сеятель идей,
Он голос, он язык безгласного народа,
Он первый луч зари грядущих светлых дней!
Будь сам себе судья! Скажи, я жду ответа,
Достоин ли ты был названия поэта".

1884




ХАТА

Согретая полымем ярким заката,
Стоит, зарумянившись, белая хата;
Под крышу взобрался подсолнух громадный,
Сияя, как солнца лубочный портрет;
Весь в золото садик вишневый одет
И блещет осенней листвою нарядной;
Вдали расстилается степь неоглядно-

Безбрежная ширь, необъятный простор,
Да небо над нею, как синий шатер.
Стара ты, убогая белая хатка!..
Давно ты поставлена: лет три десятка.
Ах, много с тех пор и воды утекло
И рухнуло зданий гораздо повыше...
А ты под своею лохматою крышей,
Которую вихрем и солнцем сожгло,
Жилище работы, жилище терпенья,
Гнездо человечье, растишь поколенья
Забитых судьбою и темных людей,
На каторжный труд обреченных детей,
Всё тихо: знать, хата осталась пустая.
Семья на току, все молотят с утра;
Народ дождался наконец урожая:
Веселая, спешная ныне пора;
Слезами и потом людским облитая,
На диво пшеница взросла золотая.
Все, все на работе...
А что там в углу,
Под грудою тряпок, лежит на полу?..
Там плачут и стонут...
То бабка больная
Да рядом в корзинке девчонка грудная;
То старый и малый, то лишние рты.
До них ли во время такой суеты?
Старуху с Петровок гнетет лихорадка,
Всё стонет... С душой расставаться не сладко.
Уж, видно, не встать ей. Ее причащали
И земского фельдшера два раза звали,
Да он не поехал... И правду сказать:
К чему ей, сердечной, мешать помирать?
Чего ей еще? Пожила, родила,
И сына и внука в солдаты сдала,
И так уже видела горя немало!
Довольно, небось уморилась, устала;
Всю спину с работы согнуло дугой,
Пора ее бедным костям на покой.
Вот бредит старуха: "Водицы, водицы...
Ох, господи!.. Ох! Христа ради напиться!..
И в угол глядит, где стоят образа...
В глубокой морщине застыла слеза,
Девчонка в корзинке пищит что есть силы:
Знать, грязную соску из рук уронила.
Обида! Найти не сумеет никак...
А жить, видно, хочешь, голодный червяк?
Нишкни, теперь скоро дождешься ты мамки!
Она тебя любит, она там спешит;
Небось она - мать. У "мужички", у "хамки"
Душа, как у барынь, по деткам болит.
Жалеет... Придет... Обливаясь слезами,
К убогой корзинке твоей припадет
И к груди больной, иссушенной трудами,
Заморыша грязного крепко прижмет...
Нишкни, приучайся к нужде и лишеньям...
Чего, как галчонок, разинула рот?
Ты - русская! Знай, что на свете "терпеньем"
Прославился наш православный народ!
Вот смерклось. Вернулись - и, первое дело,
Мать бедную "детку" спешит накормить
(Сама голодна, а за ужин не села).
Ну, видишь, галчонок, знать, будешь ты жить
И вырастешь, станешь сильна и здорова;
Авось не сожрет тебя злая свинья,
Авось на рога не поднимет корова,
Авось не убьет тебя нянька твоя,
Бедовая нянька - малютка-сестра
(Ей пятый годочек и больно шустра);
Авось тебя минуют корь с дифтеритом
И вовремя фельдшер приедет хоть раз;
Авось тебе тятька не вышибет глаз,
С крестин, именин возвращаясь сердитым;
Авось не затреплет тебя лихорадка,
Авось не сгоришь вместе с белою хаткой
И тиф всю семью не повалит голодный;
Авось вся беспомощность жизни народной -
Крестьянское горе, беда и нужда -
Сойдут с тебя, девка, как с гуся вода,
Ты вырастешь, словно былиночка в поле;
Не бойся, не будешь ты мучиться в школе:
У вас ее нет верст на двадцать кругом
(Ступай-ка, ищи ее днем с фонарем!).
Минуют, пройдут твои детские годы -
Не долги они у простого народа...
И разом в работу тебя запрягут,
И скоро, как водится, "девку пропьют".
И станешь ты бабой. Известное дело -
Устанешь, завянешь, износится тело.
Ты вся изведешься, как бедная мать,
Придется ребят на кладбище таскать,
А после придется, как бабке в углу,
Без помощи сдохнуть на грязном полу.
И только святых почерневшие лики
Услышат рыдания, стоны и крики.
Судьба твоя: горе, работа, страданье,
Болезни, невежество, мрак и молчанье!
Зачем же, галчонок, так жадно сосать?
Не лучше ли с бабкой сейчас помирать?

26 августа 1881




ОПРАВДАННЫЙ

Посвящено Д. А. Ровинскому

И судят и рядят. Пред ними худой,
Больной горемыка-парнишка
Весь бледный стоит и поник головой.
Конечно, не вор, а воришка.
И речи юриста карающий звук
Беднягу громит что есть духу...
И сетка улик сплетена... И паук
Поймает неловкую муху.
Они говорят, говорят, говорят -
Так сильно, так гладко и важно.
В ответ им зевают, кряхтят и сопят
Двенадцать усталых присяжных.
Всё стихло. Они принесли приговор
И громко прочли: "Не виновен".
Вот усики злобно крутит прокурор
(Не может он быть хладнокровен)...
А что же преступник?.. Небось им поклон
Отвесил и в пояс и в ноги...
Но нет... Он прощением словно смущен.
Он плачет... О чем? - об остроге.
Ну да... об остроге. Ведь теплый приют
И хлеб у него отнимают -
Простили его и свободу дают...
Свободным его величают.
Свобода?.. ему?.. это - холод, нужда,
Бесхлебье и нищенство снова...
Насмешкою скверной звучит, господа,
Бедняге то громкое слово.
Слеза за слезой накипала в глазах
Воришки. "Зачем оправдали? -
Вертелся вопрос на дрожащих губах. -
Куда мне идти?" Все молчали,
Но вдруг волосами проворно встряхнул
Оправданный; вмиг ободрился,
Лукаво и смело на судей взглянул
И низко им всем поклонился.
Нашел он: "В кабак я отселе пойду, -
А там уж известна дорога...
Мне добрые люди укажут... найду...
Прямую - опять до острога!"

1878





МОИ ПАЦИЕНТЫ
Из дневника

1

Как это сделалось? От них мне нет отбою...
Знахаркою меня считают все они;
Проведали, что есть лекарство кой-какое, -
Идут... Я не звала, - господь оборони!
Я знаю, что лечить их и учить опасно
И что невесело морошку собирать...
Что много городов, где холодно ужасно...
Всё знаю, - да идут; нельзя же их прогнать?
Нельзя. Написано в одной хорошей книжке,
Которую люблю, что я им всем "сестра",
Что эти мужики, и бабы, и парнишки -
Меньшая братия...
Рабочая пора;
Но в праздники они ко мне приходят в гости.
Вот бабушка пришла. В чем держится душа?
Лишь кожа от нее осталася да кости,
А с молоду была, должно быть, хороша!
Жар лихорадочный во всем иссохшем теле, -
Дрожит под кофтою залатанной своей;
Ввалилися глаза, плетется еле-еле...
Недолго так страдать еще придется ей...
Лицо, как сеткою, подернули морщины,
Терпения, труда печать на нем легла.
"Ну, здравствуй, бабушка, - что надо?"
- "Дай мне хины,
Дай хины мне такой, чтоб горькая была:
Я, бачь, тебе яиц в гостинец принесла".
- "Ведь фельдшер есть у вас?"
- "Эх ты, чудная, право...
До хвершала семь верст! Да лытки задрожат,
Как он загавкает, что пес... Да и слащава,
Бачь, хина у него - все люди говорят...
Гостинец-то возьми!"
- "Голубушка... Не надо..."
- "Бери, пошто не брать! Ведь дашь лекарство ты?"
- "Я, бабушка, помочь тебе и даром рада".
Должно быть, можно брать у этой нищеты?..
Привыкла голь платить, приучена веками
Не ждать сочувствия и даровых щедрот,
Боится подойти с пустыми к нам руками
И даром помощи не чает от "господ"!..
Зачем рассказывать, зачем писать всё это?
Про баб, про мужиков известно всё давно,
И надоело всем, и критику-поэту -
Мосье Буренину покажется смешно...

2

Подходит шустрая, красивая бабенка.
"Я, тетонька, до вас... Резачке вот помочь
Не знаете ли чем? Измаяла робенка -
Не спит, не пьет, не ест, кричит и день и ночь.
Уж я и парила, и маком-то поила...
Пора рабочая! Как сделать, чтобы спал?
Я, барыня, двоих вот этак схоронила...
Уж знаю - не жилец... Смотри, как исхудал...
А я бы, милая, вас так благодарила, -
Хошь сделали бы вы, чтоб бог скорей прибрал...
Робенку всё одно - недолго до погоста...
Рабочая пора - вот горе-то мое!"
Всё это сказано наивно так и просто,
И доброе лицо такое у нее...
А на меня глядит живой скелет ребенка:
Он улыбается, он тянется ко мне,
Он просит помощи иссохшею ручонкой...
Улыбка страшная мне грезилась во сне
В ту ночь... Мне слышалось:
"Зачем же, тетя, яду
Нам с мамкой не дала? Дай, тетя, будь добра...
Ты слышала?.. Мне спать - спать долго, долго надо...
Ты слышала - у нас рабочая пора...
Голодных лишних ртов и без меня здесь много,
А там, на небе, есть прекрасные сады,
Где ангелы поют и прославляют бога,
Где нет ни голода, ни горя, ни нужды..."

3

Еще один больной. Он что-то под тулупом
Несет. "Вот, матушка, и я до вас - с рукой".
Он распахнул тулуп, и вдруг запахло трупом...
"Пора рабочая, а вишь ты - грех какой!
Уж только вылечи, не постоим за цену,
Бог хлебца уродил... Рука нужна для нас!"
Как я ему скажу, что узнаю гангрену,
Что нужно доктора, - скорей, скорей, сейчас?!.
Сказала... Он махнул здоровою рукою,
Взглянул в мои глаза с отчаянной мольбой,
С усмешкой бледною, помикнув головою,
Спросил: "А дохтур где?"
И поплелся домой.
Не к доктору идет... До города далеко,
А он шатается от ветра, как хмельной.
Кругом немая степь раскинулась широко
И колос клонится головкой наливной,
Прощаясь с пахарем...
Унылый, но покорный,
Идет он: "В животе и смерти бог волен,
А вот пшеничку - жаль!"
Под гнетом думы черной
Заныла больно грудь, - о хлебе думал он!..
И пробегала дрожь в его усталом теле,
И пожирающий огонь горел в крови...
О господи! да кто ж хозяин в гнусном деле?
Взгляни же ты на них, бог правды и любви!

4

Тумана саваном окутано селенье.
Сквозь ночи мрак густой, из желтых камышей
С болота крадутся толпою привиденья
В деревню сонную и носятся над ней.
"Мы избавители, мы посланные неба,
Мы помощь им несем, - поет незримый клир. -
Мы прекратим навек их муки из-за хлеба,
Дадим свободу им, забвение и мир.
Они боятся нас, но мы - благие силы,
Мы не мучители, не божий бичи,
Хотя и валим их в глубокие могилы...
Мы - исцелители, мужицкие врачи!
Зовут нас: дифтерит, горячка, лихорадка,
Холера, оспа, корь, голодный тиф, запой...
Мы взглянем - и уснут навек страдальцы сладко;
Утомлены они, пора им на покой!
А вы что дали им при жизни, люди-братья,
За целые века тяжелого труда?
Лишь право посылать вам горькие проклятья,
Когда их душит гнет, болезнь или нужда!
Спасем мы их от вас!.."
Раздался хохот дикий,
Шум крыльев, стук костей и погребальный звон,
Плач женщин и детей, стенания и крики, -
И я проснулася...
Какой нелепый сон!
Вновь радостно горит бессмертное светило,
Всё ожило кругом от неба до земли;
Желанье им служить проснулось с новой силой.
"Вставайте, барыня, больные к вам пришли!"

30 июня 1882
Деревня Веселая




В АЛЬБОМ СЧАСТЛИВИЦЕ

"Взгляните на птицы небесны?"
и т. д.

С птичьей головкой на свет уродилась,
Пела, порхала, сыскала самца,
Птичьей любовью в супруга влюбилась:
Счастлива ты, милый друг, без конца...
В гнездышке скрывшись от бурь и ненастья,
С гордостью глупых выводишь птенцов,
В теплом навозе семейного счастья
Ищешь с супругом любви червячков...
Зависть берет, как живешь ты привольно
Птичий свой век - без борьбы, без страстей,
Дум беспокойных, сомнений невольных,
Глупых стремлений... и горя людей...

1878





ОБРЕЧЕННАЯ

На улицу меня швырнули, как котенка,
В семь лет, - в тот год, как мать в подвале умерла.
Я шустрая была и ловкая девчонка,
Я скоро ремесло доходное нашла.
Уж я была стара в семь лет. Всё понимала.
Позор и нищета мне с первых жизни дней
Открыли тайны все вонючего подвала,
Всё, что богатые скрывают от детей:
Где деньги мать берет; как тянет яд косушки;
Где гривенник добыть ей под залог тряпья;
Что крепче, что больней - пинки иль колотушки?..
Что значит красть и лгать; что значит "дочь ничья"...
Ох, много знала я... Меня не удивляло,
Что мать по вечерам уходит со двора
И возвращается без шляпки полинялой,
С подбитою щекой и пьяная с утра...
Вот азбук да молитв не знаю я, известно...
Не помню, чтоб и мать крестила лоб хоть раз...
Да и когда же нам молиться? Бог - для "честных",
Для "чистой публики", а не для "подлых" нас..
Что бишь я начала?.. Ах, да... Меня прогнала
Хозяйка, - говорит: "Ступай, на хлеб проси!
У церкви там постой", - и строго приказала:
"Смотри, что соберешь, сейчас ко мне неси!"
Я вышла босиком и в кацавейке рваной,
А улица была темна и холодна,
Лишь фонари карет мелькали средь тумана
Да церковь ярко вся была освещена.
Был праздник у людей. На паперти я стала,
Когда от всенощной валил народ толпой;
Орава нищая в бока меня толкала;
Никто не услыхал плаксивый голос мой.
Тут я на хитрости пустилась... И дорогу
До кабака нашла и звонким голоском
Запела песенку, каких я знала много...
Одну из тех, что мать певала под хмельком.
Услышали внутри... Зазвали. Всем забавно,.
Что "Казимира" им такая мразь поет;
Кто дал пятак, кто грош; хохочут... "Вот так славно!
Ай, девка! Умница! Она не пропадет".
А пьяненький один мне налил рюмку водки
И, путаясь рукой в курчавых волосах,
Погладил их, сказал: "Для прочищенья глотки,
Хвати! Будь молодцом... Как есть во всех статьях!"
И целовальник сам посмеивался глухо
Своим разъевшимся, расплывшим животом.
"Почаще заходи, - шепнул он мне, - воструха!"
И тоже наградил зеленым медяком.
За выдумку меня хозяйка похвалила,
Когда вернулась я, вся красная, домой.
"Ну, девка, - ты шустра..." И в вечер тот не била,
А медяки взяла, в сундук сложила свой.
С тех пор на промысел во всякую погоду
Она меня гнала пинком по вечерам.
И стала я расти... Шли за годами годы.
А вместе с красотой рос мой позор и срам.
Я хороша была... Эх, барыня, начало
Истории моей уж огорчило вас...
Просили "всё" сказать... Прослушали так мало,..
И слезы уж текут из ваших добрых глаз...
Да и к чему, к чему?.. Вы ласково и мило
Сказали, что "спасти" меня хотите вы...
Оставьте, барыня! Меня спасет могила...
Иль спички серные, или вода Невы...
Рассказывать?.. Ну вот... Старик какой-то славный,
Добрейший сжалился над бедной сиротой:
Увел меня к себе и содержал исправно.
Учил, ласкал, рядил... А кончилось бедой...
Пятнадцать было мне, когда я убежала
От "доброты" его... Господь ему судья...
Я, глупая, его за дедушку считала...
Почтенный, весь седой... была жена, семья!..
Тут я в провинцию попала... В оперетке
Играла я пейзан, матросов и пажей.
Антрепренер сказал: "Такие ноги - редки!..
Беру вас, душенька, на роли без речей".
Известно, что потом... Рассказывать нет силы
Всю грязь, весь смрад, весь чад, что я пережила...
Я память пропила... Я всё перезабыла...
Куда обречена - туда я и дошла...
Да, да! Обречена от самого рожденья
Быть "падшей женщиной"! И мачехи-судьбы
Не смоется клеймо... Какое мне спасенье?
Устала я... Больна... Не выдержу борьбы.
Когда вы в первый раз Евангелье читали,
Я плакала, а вы сказали: "Спасена!"
Нет, барыня моя, вы с книгой опоздали...
Теперь уж не спасет погибшей и она...
Вот... знаете ли что?.. Ступайте-ка в подвалы,
В трущобы, где жила я с матерью моей...
Есть девочек таких там и теперь немало,
Есть "обреченные"! Спасайте их, детей!
Меня нельзя спасти!.. Простите, дорогая, -
Быть "честной" не могу... К работе не годна...
А книга хороша... Я вспомню, умирая,
Что в ней написано: "Ты будешь прощена!"

1881





НЕЗАКОННЫЙ

Ночь... В углу сырого, темного подвала
Крик раздался страшный... Что-то запищало.
На нужду, на горе свыше осужденный,
Родился ребенок, мальчик незаконный.
Барин, ради шутки, баловства пустого,
С толку сбил и кинул (это уж не ново)
Глупую девчонку, швейку молодую,
С личиком румяным, славную такую.
Старая хозяйка грязного подвала,
Где бедняга швейка угол нанимала,
Видит: дело плохо, девка помирает;
Бегает, хлопочет, чем помочь не знает.
Смерть в лицо худое холодом дохнула,
И лежит бедняга, словно как уснула...
Грудь не шелохнется, глаз раскрыт широко, -
В нем, с немым укором, взгляд застыл глубокой...
Вот орет мальчишка, звонко, что есть духу.
"Вишь! живой родился! - молвила старуха.-
Мало, что ли, было без тебя голодных?"
И в приют казенный всех детей безродных
Тащит, завернувши тряпкою посконной.
"Ведь отца-то нету... Ты ведь... незаконный".
Как? Отца-то нету?.. Вон он, - у камина,
В бархатной визитке дремлет, грея спину.
Выспался отлично, долго брился, мылся,
С английским пробором битый час возился,
Спрыснулся духами и на бал поскачет.
Что ж? Ведь он не слышит, как сынишка плачет.
Что ему за дело!.. Бедной швейки повесть
Не расскажет франту в этот вечер совесть...
И спокоен, весел этот шут салонный...
Впрочем, что ж за важность?.. Сын был незаконный.

1878

Назад к списку

Поиск

Письмо автору
Карта сайта
 1
eXTReMe Tracker