Женская поэзия

Бем Ирина

Оригинал материала находится по адресу:
www.ruslo.cz/articles/398/


Я верю в исключительность этих «старых» домов, этих эмигрантских квартир, этих изысканных приемов на чашку чая, где благополучие хозяев сквозит в точно выраженной глубокой мысли, забытой ритуальности с щипцами для колки кускового сахара, и верности всех любимых, глядящих из рам фотографий на стенах. Этой жизнью хочется напитаться, хочется быть частью этого дома, потому что ценности тут вечные. Тогда тонут в звоне трамвая за окном зыбкие ценности материального мира и возникает ощущение русского дома, хотя мы находимся в сердце европейской Праги. Так вглядываясь в лица в альбоме фотографий писал Иван Толстой: «В его основе - глубоко осознанное представление о русском зарубежье как о последнем пристанище нравственности и долга...в изгнании оказались носители духа, чести, достоинства, и эмигрантское культурное наследие столь богато и разнообразно вовсе не случайно. Оно с первых дней было заложено выбором человеческого пути: прочь из оскверненного дома - в сторону вечной России».



На втором этаже

Дом Ирины Владимировны Рафальской наполнился радостью, на Рождество из Парижа приехал любимый брат Димик – Дмитрий Владимирович Рафальский. И потянулась ниточка «школьных» разговоров и встречь с Наташей Куфтиной, Норой Мусатовой, впрочем, многое не надо припоминать, даже вещи умеют говорить и любить: «Как я могу избавиться от старых вещей? Это стол, за которым работал папа, а в этой шкатулке на столе что вы думаете хранится? Свадебная фата мамы...» - говорит Ирина Владимировна.
Родиться в семье русского дипломата означало для Ирины и ее брата Дмитрия много трудиться, много понимать и знать. Она вспоминает, что родители строго следили, чтобы дети говорили дома по-русски, а со сверстниками-чехами переходили на чешский, никогда не путали два языка, не смешивали речь — в этом была культура воспитания. Когда пошли в школу, учили уже третий язык. «Родители определили нас с братом во французскую школу, — вспоминает Ирина Рафальская, — и в шесть лет я уже говорила по-французски, а к Рождеству писала по-французски поздравления родителям. Когда было восемь, начала изучать немецкий, в возрасте десяти лет у меня было знание четырех языков». Многое давалось естественно: перед глазами был пример отца, который досконально знал 24 языка, никогда ничего не смешивал, обладая феноменальной памятью. Отец был настроен, чтобы дети знали много языков, и знали их хорошо — так что если учиться французскому языку, то во французской школе. Впереди их ждало еще много серьезных и настоящих дел, если бы не трагическая участь этого образованнейшего и умнейшего человека своего времени. Но даже то, что он успел дать своим детям, явилось опорой в их профессии и судьбе. Дмитрий Владимирович стал профессиональным актером в Чехословакии, а потом и во Франции, а Ирина Владимировна — одним из лучших переводчиков в Праге. Но, пожалуй, главное, что дала семья — это русскую гордость и любовь к своим корням.
«То, что мы русские, мы впитали с молоком матери, — говорит Ирина Владимировна, — Чехия — мой дом, это моя родина, но мои родители — русские и я русская по происхождению, по крови, по родному языку, литературе. Русские сказки, песни, музыка питали нас, и мы это воспринимали душой». Среди любимых книг ей вспоминается «Сказка о царе Салтане» Пушкина, басни Крылова, от которых легко переходили к Лафонтену и Эзопу, их учили по-русски и по-французски.
Память детства хранит праздники, в них отразились характеры, уважение окружающих и семейная гармония: «В окружении родителей было много людей: просто знакомые и задушевные друзья. На день Ангела отца приходили официальные лица поздравлять его, как представителя русской эмиграции, приходили с поклоном и уважением. Мамин день Ангела мы очень любили, был он 21 сентября (Рождество Богородицы). Вспоминали крестных — ее крестной матерью была императрица Мария Федоровна, а держала на крестинах в церкви тетя, сестра маминой матери, Мария Александровна Преженцова. На мамин день всегда было очень весело, гости готовили общий подарок, ей подносили «чарочку», были танцы, пение. Мама закончила в Швейцарии консерваторию и всегда пела на семейных вечерах. У нее было прекрасное уютное грудное сопрано, она исполняла цыганские и русские старинные романсы под собственный аккомпанемент на семиструнной гитаре. Гости просили: „Спойте, Мария Дмитриевна, спойте“ — и мама пела охотно, хорошо и много, но нас уже укладывали спать».



Как становились взрослыми

В годы Второй мировой войны здание русской гимназии забрали под лазарет немецкой СС, и школа переселились в здание на Панкраце. Занятия были после обеда, а до обеда там занимались чешские школьники. «Преподаватели у нас были прекрасные, они нам очень много дали в жизни, особенно для нашей „русскости“. Любимым учителем был Платон Васильевич Копецкий — преподавал русский язык блестяще и увлекательно. Директором был Петр Николаевич Савицкий, прозвище у него было Мефистофель, потому что он ходил бочком, бородка была острая и мы его побаивались. Владимира Владимировича Перемеловского величали Китайский император: он одно время жил в Китае, у него были белые усы на восточный манер и пенсне. Владимир Семенович Грабовый преподавал географию, был одно время у нас классным наставником, а прозвище имел Клякса: пальцы у него были всегда в чернилах. У профессора Риганы был рак горла, он говорил хрипящим голосом; он преподавал математику и преподавал великолепно, так что все, кто учились у него, знали предмет на зубок. Митрофан Васильевич Васильковский преподавал химию и ничему не научил; у него была масса лишних слов, а реакцию он объяснял так: молекулы как две парочки танцуют, потом они меняются — вот вам реакция. Я помню только, как эти две парочки танцуют. Учитель Белецкий был германофил, преподавал географию и немецкую историю, причем во время немцев мы проходили только Германию, о других странах и материках ничего не учили, а только на зубок знали где какие «банктнотн пункты», где пересаживаться с какого поезда на какой в Германии. Очень строгая, но любимая Ирина Альфредовна Бем, дочка Альфреда Людвиговича, преподавала латынь. Закон Божий в начале войны преподавал владыка Савватий, потом его расстреляли, и пришел горячо любимый отец Исаакий. Инженер, строитель мостов Ковалевский был начальником молодежной организации „Витязь“, он внушил нам большой патриотизм и гордость, что мы русские: „Мы витязи славной России, за веру, за Русь мы идем...“ В „Витязе“ устраивали вечеринки, театр, читали стихи, танцевали краковяк, отец Исаакий служил молебны, поднимали флаг „Витязей“. Как это немцы позволили, до сих пор ума не приложу».
Конец войны обернулся трагедией. В наступившем мире не было места для русских эмигрантов. Вслед за освободителями в Прагу вошел СМЕРШ. 11 мая был арестован Владимир Трифильевич Рафальский.
«Часы остановились навсегда. С тех пор мы ничего не слышали об отце. Мы его ждали почти двадцать лет. Несколько раз мы могли уехать к маминой маме во Францию, но оставались: а вдруг папа вернется, войдет в квартиру, а тут чужие люди, это невозможно. Мне было пятнадцать лет, Диме четырнадцать. Мы писали письма во все инстанции, обращались в Советское посольство, я писала даже Сталину. Спустя годы мы расспрашивали всех, кто случайно вернулся из советского лагеря, не встретил ли кто-нибудь его, не слышал ли о нем. Ничего. Его нигде не было, потому что уже не было в живых, а нам даже не дали о том знать, так что мама была не вдова, мы были не сироты, не получали никаких пособий, нас не принимали в гимназию, потому что бог весть где наш отец и почему его арестовали. Это было страшно, ужасно и жестоко».
Заботы навалились тяжелым грузом. Зарабатывали Рафальские уроками русского языка, вязали рукавицы, делали абажуры, разрисовывали и выжигали деревянные сувениры.
Ирина окончила чешскую торговую школу с отличием, но на работу ее не брали. С трудом удалось получить место переводчика. Нашлись люди, которые закрыли глаза на анкету, и, благодаря хорошим способностям, Ирина Владимировна стала работать в министерстве сельского хозяйства синхронным переводчиком на деловых переговорах и конференциях, стала переводить книги с французского и русского на чешский, сотрудничала при составлении словарей.
Дмитрий с юности много рисовал, до сих пор украшение дома Ирины – копия работы Серова, сделанная им в шестнадцать лет. Он еще решал кем быть художником или актером, и уже получил первые яркие впечатления от актерской работы: «Я снимался в «Каменном цкетке», бублики продавал, хотя этот эпизод вырезали, но меня захватило полностью обаяние этой актерской среды». Сразу после экзаменов на аттестатат зрелости он поехал в Пряшев и поступил актером в «Украинский народный театр», который организовали артисты МХТ, там посчастливилось играть большие роли, а любимая – студента Трофимова из Вишневого сада. Режиссер Юрий Петрович Загребельский , стал первым учителем: «Мы много разговаривали и мне повезло, потому, сто он – большая личность».
Через год Дмитрий Рафальский вернулся в Прагу и поступил в высшее учебное заведение – ДАМУ на режиссерские курсы: «Но чешский комсомол (ЧСМ) после первого года отправил меня на перевоспитание на военную службу на два года. После я вернулся прямо в театр, играл в Бенешове, Карловых Варах три года, в Горжовицах».



Россия впервые

Побывала Ирина Владимировна в России всего два раза в жизни: один раз в командировке, другой раз на отдыхе в 1960 году в Гурзуфе. Странное осталось чувство подозрительности, самые разные люди, от вахтерши в санатории до милых интеллигентных людей, недоумевали: как это — гражданство иностранное, а так хорошо говорит по-русски. «С некоторыми советскими я даже подружилась. Когда они приезжали в Прагу, мы вместе гуляли по городу. Поехали с одной парой на Ольшаны. В какой-то момент они вдруг спросили, где похоронен папа. У меня душа в пятки ушла — у папы ведь могилы нет! Я постаралась перевести разговор на другую тему».
В Карловы Вары в отель «Империал» приезжали разные именитые артисты из России, в то время Дмитрий Владимирович играл в Карло-Варском театре и охотно проводил вечера с русскими актерами, читал им стихи, и произошло то, о чем втайне мечтал. «Анастасья Платоновна Зуева пригласила меня в Москву. Бумаги оформляли больше года, наконец я приехал в 1957 году. Посмотрел двадцать шесть спектаклей подряд, был на всех репетициях. Для меня это был свежий воздух, потому что в Чехии был сталинизм, а там был свежий ветерок Хрущев. В Москве шли спектакли, которые под цензурой не могли выходить в Чехии, я уже видел «Власть тьмы» Ильинского. Год спустя Пражский народный театр ехал в Москву с четырьмя пьесами на фестиваль. Это было в 60-е годы, здесь уже началась оттепель. Наняли меня дублировать все мужские роли. Это была сложная работа, надо было и не блекло читать текст, и не переигрывать актеров, я готовился два месяца к этой новой для себя работе. Приехали, нам говорят: «Здрасьте, добро пожаловать, играть не надо, вы наши гости, давайте отдыхать!». Выяснилось, что декорации театра потерялись по дороге. В общем обстановка там затянулась.Так второй раз я побывалл в Москве десять лет спустя. Тогда я еще посмотрел Ленинград, снимал комнатку у одной артистки театра Райкина за рубль в день и бродил по Питеру абсолютно счастливый. Правда был там в коммунальных квартирах, воблу ел , пиво пил, разговаривали мы, беседовали с молодыми.



Русская судьба 1968 года

В 1968 году брат Дмитрий Владимирович уехал в эмиграцию во Францию, он считал, что «семья уже принесла большие жертвы, и это не должно повториться». Это ему стоило разрыва с семьей, с сестрой и мамой, бывшая жена-чешка и их дочь остались в Праге.
У Ирины Владимировны уже в это время подрастала дочь и на руках была тяжелобольная, парализованная мама. Дочь Светлана получила прекрасное образование. В первую очередь, Ирина Владимировна заботилась о ее русском языке, читала ей русские сказки. Больно было расставаться с братом: «Мы все боялись, что повторится история, когда мама в 1945-м говорила дяде Шурику: «Уезжай во Францию, спасайся, но он тогда не уехал и погиб в ГУЛАГе».
«Когда я уехал, сначала в Бельгию, потом во Францию, я боялся навредить нашим здесь и работал под чужим именем. Я делал политические карикатуры для газеты «Русская мысль», иллюстрировал «Похождения Вани Чемоданова», и подписывался псевдонимом «Дим», работал на радио под псевдонимом «Щербак». В Брюсселе я поставил «Женитьбу» Гоголя и в ней играл, перевел и поставил на сцене одну популярную чешскую пьесу и играл главную роль, с ужасным русским акцентом еще. И все старался переехать во Францию. Там мытарствывал, переселялся я девять раз. С голоду умереть во Франции нельзя, но без квартиры жить было довольно сложно. И там более сложно войти в группу – в «семью театральную». Французы... у них нет контакта между мужем и женой, родителями с детьми, в школе преподавателей с учениками. Главным образом я снимался на телевидение, около 50 телевизионных ролей, что не так много за сорок лет, но еще работал на радио, занимался дубляжом. На радио «Либерти» записал «Собачье сердце» Булгакова 20 передач по 12 минут. Это была очень интересная работа. Я читал разными голосами и профессора Преображенского и Полиграфа Полиграфовича. По-моему это был хороший труд.
Моя пенсия активная, то тут, то там какую-то роль сыграю. Идеал для меня играть по-русски в русском театре: по-русски я играю , а по-чешски я все-таки работаю, а по-французски совсем работа. Совсем другой подход к вещам. По-русски вы что-то видите, чувствуете, это проходит в мысль и слова. А по-французски наоборот: слова, которые вы обрабатываете в голове, чтобы не сделать ошибку, и потом мысль и потом вы живете. Меня спрашивали «а на каком языке вы думаете», по правде сказать с птичками, собаками я говорю по-русски всегда.



Рождественский вечер

В 1984 году дочь Ирины Владимировны Светлана вышла замуж и перебралась в Бельгию. Теперь со своими детьми она приезжает в Прагу и говорит — здесь ее родина, а там дом. Но внуки говорят с бабушкой, увы, только по-французски.
Ирина Владимировна не мыслит переехать в Бельгию к дочери, потому что считает, что «старое дерево не пересадишь, а Дом там, где семейные могилы». Ее стараниями и стараниями ее брата Дмитрия в крипте Успенского храма на Ольшанах установлена символическая могила Владимира Рафальского.
«Я планирую из года в год поехать в Россию за бумагами о папе, – добавляет Дмитрий Владимирович, - Он исчез и никаких документов у нас нет. В книге Синевирского мне кажется ясно прослеживается, что он не выбросился из окна, а его выкинули при допросе, потом позвали свидетеля, и заставили подписать акт, чтобы не нести ответственность за смерть, они не имели право мучать до смерти».

Заканчивается рождественский вечер, скоро Дмитрию в дорогу. «Сфотографируйте, пожалуйста нас вместе, просят Ирина и Дмитрий, ведь у нас только детские фотографии вместе, там где мы все вместе и отец, и мама». И опять мой взор обращается к альбому, который листал писатель Иван Толстой: «Изумительной красоты и точености лица одних, простота и растерянность у других, там блеклая одежда, тут парадные мундиры, иконы, бороды, надежда во взглядах. Почти никто из них России не увидит никогда. Разве что - вот эти мальчики и девочки, родины еще не видевшие и любящие ее только по рассказам и сказкам».

Марина Добушева  

Назад к списку

Поиск

Письмо автору
Карта сайта
 1
eXTReMe Tracker