Женская поэзия

Берггольц Ольга

Источник: Берггольц О.Ф. Прошлого - нет!: Стихи. Поэмы. Из рабочих тетрадей. / Сост. М.Ф. Берггольц. - М.: Русская книга, 1999.



ЗАПЕВ

* * *

О, как меня завалило жгучим пеплом эпохи!
Пеплом ее трагедий, пеплом ее души...
Из зыбкой своей могилы «Милый, - кричу я, - милый, спаси,
хотя бы внемли!..»
Из жаркой своей могилы кричу: «Что было, то было,
Что будет, то будет,
То, что свершается, свершается не при нас...
Но - с моего согласья!..»

1970-е годы

Из «КНИГИ ВОССТАНОВЛЕНИЯ»

Великое,
незримое,
прими мое смиренье.
Почти окостенев,
благословляюсь.
Прими терпенье
и прими забвенье,
прими гордыню.
Я - восстановляюсь,
Восстановляю всё
о чем мечталось,
о чем нам плакалось
и что хотелось...
Восстановляю
страх,
любовь
и жалость.
и всё, что не было,
и всё, что вдруг имелось.
Восстановляю
все свои утраты:
заветнейшие (лучших не имелось!).
Восстановляю
имена и даты,
но имя им одно -
любовь
и смелость.

1970-е годы (?)

* * *

Как я жажду обновленья,
оправданья этих дней,
этой крови искупленья
счастьем будущим детей!

Но душа мне отвечает,
темно-ржавая от ран:
искупленья не бывает,
искупление - обман.
. . . . . . . . . . . .
И когда меня зароют
возле милых сердцу мест, -
крест поставьте надо мною, ^
деревянный русский крест!

Р.S. ...А было всё не так, как мне казалось.
Еще страшнее было, не похоже.
Потом Победа нам сполна досталась,
ее священно-жаркий свет...
И всё же -
так мало в мире нас, людей, осталось,
что можно шепотом произнести
забытое людское слово «жалость»,
чтобы опять друг друга обрести.

1940, 1946

* * *

...Врубелевский Демон год от года тускнеет,
погасает, так как он написан бронзовыми
красками, которые трудно удержать...
Сообщение в печати

Не может быть, чтоб жили мы напрасно!
Вот, обернувшись к юности, кричу:
«Ты с нами! Ты безумна! Ты прекрасна!
Ты, горнему подобная лучу!»
. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Так - далеко, в картинной галерее, -
тускнеет Демон, сброшенный с высот.
И лишь зари обломок, не тускнея,
в его венце отверженном цветет.
И чем темнее бронзовые перья,
тем ярче свет невидимой зари,
как знак Мечты, Возмездья и Доверья,
над взором несмирившимся горит...

1940

ОТВЕТ

А я вам говорю, что нет
напрасно прожитых мной лет,
ненужно пройденных путей,
впустую слышанных вестей.
Нет невоспринятых миров,
нет мнимо розданных даров,
любви напрасной тоже нет,
любви обманутой, больной, -
ее нетленно-чистый свет
всегда во мне,
всегда со мной.
И никогда не поздно снова
начать всю жизнь,
начать весь путь,
и так, чтоб в прошлом бы - ни слова,
ни стона бы не зачеркнуть.

1952, 1960

СУДЬБЕ

Сохраню ль к судьбе презренье?.
А. Пушкин

Раскаиваться? Поздно. Да и в чем?
В том, что не научилась лицемерить?
Что, прежде чем любить, и брать, и верить,
не спрашивала, как торгаш, - «почем?»

Ты так сама учила... Как могла
помыслить, что придешь заимодавцем,
что за отказ - продать и распродаться -
отнимешь всё и разоришь дотла.

Что ж, продавай по рыночной цене
всё то, что было для души бесценно.
Я всё равно богаче и сильней
и чище - в нищете своей надменной.

Конец 40-х

Из цикла «МОЛОДОСТЬ»

КАРУСЕЛЬ

Приснилось мне,
что мы с тобой
летим на карусели,
где трубы стонут вперебой
и голосят свирели,
где мишуры светлей дождя
фенифтяные струи
и к пригвожденным лошадям
навек присохла сбруя.
Я впереди, а ты - за мной.
Как мчатся наши кони!
Мелькает мимо мир сплошной,
труба рыдает за спиной,
и - ни на шаг погоня.
Ты рук не можешь дотянуть,
чтобы меня поймать,
а я, сто раз проделав путь,
вернусь к тебе опять.
Так задыхается любой
от дикого круженья,
так кружит нас с тобой любовь
на месте, без движенья.
Остановите, коновод,
свой допотопный хоровод!
Любимый мой,
сойдем с коней,
пойдем домой,
пойдем ко мне!

<1934>

ПОСВЯЩЕНИЕ

Позволь мне, как другу - не ворогу,
руками беду развести.
Позволь мне с четыре короба
сегодня тебе наплести.

Ты должен поверить напраслинам
на горе, на мир, на себя,
затем что я молодость праздную,
затем что люблю тебя.

1927 или 1928

ПОЛДЕНЬ

Как летел в тот полдень автобус,
Задыхаясь, дрожа, пыля!
Поворачивалась, как глобус,
Вечно праздничная земля.
О, как мчался автобус в полдень,
Сквозь библейский простор холмов,
Виноградом и зноем полных,
Изукрашенных в плющ домов.
Сквозь дремучие гроздья хмеля,
Сквозь долины, потоки, поля,
Где в соку табаки дурели,
Слабо листьями шевеля.
Пахло медом, вином и мятой,
Но пьяней и нежней всего
Крымских яблок продолговатых
Ароматное торжество.
И дыхание до отказу
Перехватывал нам с тобой
Мир, открытый внезапно, сразу,
Изумленный самим собой.
Как подросток, мир, изумленный
Силой, крепнущей по часам,
Дерзкий, смуглый, краснознаменный,
Все, что есть, отдающий нам.

1935

ПРЕДЧУВСТВИЕ

Нет, я не знаю, как придется
тебя на битву провожать,
как вдруг дыханье оборвется,
как за конем твоим бежать...
И где придется нам проститься,
где мы расстанемся с тобой:
на перепутье в поле чистом
иль у заставы городской?
Сигнал ли огненный взовьется,
иль просто скажет командир:
«Пора, пускай жена вернется.
Пора, простись и уходи...»
Но в ту минуту сердце станет
простым и чистым, как стекло.
И в очи Родина заглянет
спокойно, строго и светло.
И в ней, готовой к муке боя,
как никогда, почуем вновь
нас окрылявшую обоих
единую свою любовь.
И снова станет сердце чистым,
разлука страшная легка...
И разгласит труба горниста
победу твоего полка.

1936

ЗАПЕВАЛА

Ты гордишься, что ты - запевала,
что быстрее и тоньше штыка,
что и смерть до тебя не достала,
до такого озорника.
Не адамова яблока бремя -
бубенец под зарею прошел,
и спокойно вступает,
как в стремя,
в эту песню уверенный полк.
И сплошною звездною лавой
наступает в последнем бою,
каждым шлемом касаясь славы,
повторяя песню твою...
Орден Ленина закачался
на груди твоей навсегда,
там, где вырезана басмачами
за бесстрашные песни - звезда.
Я тебя никогда не узнаю,
и тебе меня не узнать,
даже если,
глаза поднимая,
станешь песню мою запевать..
Но товарищи мы - по праву,
и почетом с тобой равны,
потому что единую славу
достаем
для своей страны.

<1929>

* * *

Я петь не люблю в предосенних полях,
слабеет, склоняется голос,
заходит синеющим кругом земля,
ложится беспесенной, голой...

Я в лес убегаю (а дома скажу:
по ягоды собираюсь),
а что собирать-то - пою, да брожу,
да новое запеваю.

Ни звука в глубокой пучине лесной,
всё мертво, всё пусто, все тленье...
Но древнее эхо заводит со мной
дремучее, дальнее пенье.

Меня обступают прозрачной стеной
стволы красноватые сосен.
Я слышу - высоко заводит со мной
моя журавлиная осень...

О, певчее, звонкое горло мое,
как весело мне с тобою!
Как радостно знать мне,
что ты запоешь
товарищам перед боем.

1925
Глушино

ПРИЗЫВНАЯ

Песенкой надрывною
очертивши темя,
гуляли призывники
остатнее время.

Мальчишечки русые -
все на подбор,
почти что безусые...
Веселый разговор!

Дни шатались бандами,
нарочно напылив,
украшены бантами
тальянки были их.

Дышали самогонкой,
ревели они:
«Прощай, моя девчонка,
остатние дни!»

Им было весело,
таким молодым,
кто-то уж привесил
жестянку звезды...

Мальчишечки русые
шли в набор,
почти что безусые...
Веселый разговор!..

1927 или 1928

* * *

А ветер все длится и длится,
Все свищет в окошко веранды,
Как будто листает страницы
Поэзии контрабандной.

* * *

Я так боюсь, что всех, кого люблю,
утрачу вновь...
Я так теперь лелею и коплю
людей любовь.

И если кто смеется - не боюсь:
настанут дни,
когда тревогу вещую мою
поймут они.

Июль 1939

* * *

Потом наступает
молчание
Исподволь,
неспроста.
Молчание не отчаянье,
Оно тяжелей Креста.

70-е (?)

1938 ГОД

Был год, как переход в пустыне...
Нет, никому не расскажу
об этом годе.
Я доныне его гордыней дорожу...
Еще - его нежданной болью
И благородной, и живой,
неусомнившейся любовью -
твоей,
товарищ верный мой.
Нет, не раздам,
не разменяю
Неотвратимо тяжкий год.
И тот, кто сам об этом знает, -
в моем молчанье
все
прочтет.

1939

* * *

...А я бы над костром горящим
Сумела руку продержать,
Когда б о правде настоящей
Хоть так позволили писать.

Рукой, точащей кровь и пламя,
Я написала б обо всем,
О настоящей нашей славе,
О страшном подвиге Твоем.

. . . . . . . . . . . . . . . .

Меж строк безжизненных и лживых
Вы не сумеете прочесть,
Как сберегали мы ревниво
Знамен поруганную честь.

Пусть продадут и разбазарят,
Я верю - смертью на лету
Вся кровь прапрадедов ударит
В сердца, предавшие мечту.

* * *

..и я не могу иначе...
Лютер

Нет, не из книжек наших скудных,
подобья нищенской сумы,
узнаете о том, как трудно,
как невозможно жили мы.
Как мы любили - горько, грубо.
Как обманулись мы, любя,
как на допросах, стиснув зубы,
мы отрекались от себя.
И в духоте бессонных камер,
все дни и ночи напролет,
без слез, разбитыми губами
шептали: «Родина... Народ»...
И находили оправданья
жестокой матери своей,
на бесполезное страданье
пославшей лучших сыновей.
...О, дни позора и печали!
О, неужели даже мы
тоски людской не исчерпали
в беззвездных топях Колымы?
А те, что вырвались случайно, -
осуждены еще страшней
на малодушное молчанье,
на недоверие друзей.
И молча, только втайне плача,
зачем-то жили мы опять, -
затем, что не могли иначе
ни жить, ни плакать, ни дышать.
И ежедневно, ежечасно,
трудясь, страшилися тюрьмы,
и не было людей бесстрашней
и горделивее, чем мы.
За облик призрачный, любимый,
за обманувшую навек
пески монгольские прошли мы
и падали на финский снег.
Но наши цепи и вериги
она воспеть нам не дала.
И равнодушны наши книги,
и трижды лжива их хвала.
Но если, скрюченный от боли,
вы этот стих найдете вдруг,
как от костра в пустынном поле
обугленный и мертвый круг,
но если жгучего преданья
дойдет до вас холодный дым, -
ну что ж, почтите нас молчаньем,
как мы, встречая вас, молчим...

22/V - 24/V 1941 г.

* * *

Двадцать второго июня
Ровно в четыре часа
Киев бомбили,
Нам объявили,
Что наступила война.
Народная песня

Мы предчувствовали полыханье
этого трагического дня.
Он пришел. Вот жизнь моя, дыханье.
Родина! Возьми их у меня!

Я и в этот день не позабыла
горьких лет гонения и зла,
но в слепящей вспышке поняла:
это не со мной - с Тобою было,
это Ты мужалась и ждала.

Нет, я ничего не позабыла!
Но была б мертва, осуждена -
встала бы на зов Твой из могилы,
все б мы встали, а не я одна.

Я люблю Тебя любовью новой,
горькой, всепрощающей, живой,
Родина моя в венце терновом,
с темной радугой над головой.

Он настал, наш час,
и что он значит -
только нам с Тобою знать дано.
Я люблю Тебя - я не могу иначе,
я и Ты - по-прежнему - одно.

Июнь ]94]

НАЧАЛО ПОЭМЫ

...Всю ночь не разнимали руки,
всю ночь не спали мы с тобой:
я после долгой, злой разлуки
опять пришла к тебе - домой.

Мы говорили долго, жадно,
мы не стыдились слез отрадных, -
мы так крепились в дни ненастья...
Теперь душа светла, мудра,
и зрелое людское счастье,
как солнце, встретит нас с утра.
Теперь навек - ты веришь, веришь?
любовь одна и жизнь одна...
...И вдруг стучит соседка в двери,
вошла и говорит:
«Война!»

Война уже с рассвета длится.
Войне уже девятый час.
Уж враг за новою границей.
Уж сотни первых вдов у нас.

Войне идет девятый час.
И в вечность канул день вчерашний.
Ты говоришь:
«Ну как? Не страшно?»

- «Нет... Ты идешь в военкомат?»
Еще ты муж, но больше - брат...
Ступай, родной...
И ты - солдат,
ты соотечественник мне,
и в этом - всё.
Мы на войне.

1941 или 1942

МОЛОДОМУ ДОБРОВОЛЬЦУ

Товарищ юный, храбрый и веселый,
тебя зовет Великая Война, -
так будь же верен стягу Комсомола
и двум его прекрасным орденам.
За гордую, за яростную смелость
с боях гражданской пламенной войны,
за честный труд, упрямый и умелый,
те ордена Республикой даны.
Ты принял их на грудь свою по праву,
не украшенье - клятву и завет.
Покрой же их бессмертной новой славой,
нетленно жарким отблеском побед.
В родном цеху, в густом дыму позиций,
где б ни был ты, куда бы ни пошел,
не забывай торжественных традиций, -
на них окреп и вырос Комсомол.
И главная - незыблемая - верность
непобедимой Партии своей.
На первый зов ее, на самый первый
вперед за ней, всегда вперед за ней!
Как шли ребят путиловских отряды,
к груди винтовки старые прижав,
чтоб отстоять твердыни Петрограда,
чтоб отразить четырнадцать держав,
как на Днепре ударники сражались
с неистовой, с безумною водой,
как в приамурских дебрях воздвигали
строители свой город молодой -
так должен ты сражаться и трудиться,
еще смелей, упорней в сотни раз.
Красу и силу боевых традиций -
всё на защиту Родины сейчас.
Всё - для нее: и стяги Комсомола,
и ордена прекрасные его,
и жизнь твоя, товарищ мой веселый,
любовь и ярость сердца твоего.

Начало июля 1941

* * *

Отец и сын - Иван и Анатолий
Ревко - вместе вступили в народное
ополчение, в пулеметный взвод, где
отец стал командиром

Война постучала в окно,
отцу до зари не уснуть.
«Ну что же, - сказал он, - сынок,
мужчины отправятся в путь.

Ты слышишь за окнами гул
далеких родных батарей?
(Он встал и крючки застегнул
на старой кожанке своей.)

Так пусть застучит пулемет
под верной моею рукой:
отчизна, как прежде, зовет
солдата Ивана Ревко».

И сын отвечает: «Идем.
Ровесники ждут у ворот.
Мы взвод молодой соберем,
ты примешь и выучишь взвод.

За отчий, за радостный дом,
за то, чтоб дышалось легко, -
идем в ополченье, идем», -
сказал Анатолий Ревко.

«Идите, - промолвила мать, -
с победой вернитесь под кров.
Отчизну должна отстоять
бесстрашная русская кровь».

Из города взвод молодой
уходит на фронт далеко,
и юных ведет за собой
седой пулеметчик Ревко.

С ним рядом мужающий сын,
погодки его и друзья.
И все старику, как один,
возлюбленные сыновья.

Да здравствуют наши бойцы, -
земля не знавала храбрей.
Да здравствуют наши отцы
и злая любовь матерей!

Июль 1941

СЕСТРЕ

Первые бомбардировки Ленинграда,
первые артиллерийские снаряды на его
улицах Фашисты рвутся к городу.
Ежедневно Ленинград говорит со
страной по радио

Машенька, сестра моя, москвичка!
Ленинградцы говорят с тобой.
На военной грозной перекличке
слышишь ли далекий голос мой?
Знаю - слышишь. Знаю - всем знакомым
ты сегодня хвастаешь с утра:
«Нынче из отеческого дома
говорила старшая сестра».
...Старый дом на Палевском, за Невской,
низенький зеленый палисад.
Машенька, ведь это - наше детство,
школа, елка, пионеротряд...
Вечер, клены, мандолины струны
с соловьем заставским вперебой.
Машенька, ведь это наша юность,
комсомол и первая любовь.
А дворцы и фабрики заставы?
Труд в цехах неделями подряд?
Машенька, ведь это наша слава,
наша жизнь и сердце - Ленинград.
Машенька, теперь в него стреляют,
прямо в город, прямо в нашу жизнь,
пленом и позором угрожают,
кандалы готовят и ножи.
Но, жестоко душу напрягая,
смертно ненавидя и скорбя,
я со всеми вместе присягаю
и даю присягу за тебя.
Присягаю ленинградским ранам,
первым разоренным очагам:
не сломлюсь, не дрогну, не устану,
ни крупицы не прощу врагам.
Нет. По жизни и по Ленинграду
полчища фашистов не пройдут.
В низеньком зеленом палисаде
лучше мертвой наземь упаду.
Но не мы - они найдут могилу.
Машенька, мы встретимся с тобой.
Мы пройдемся по заставе милой,
по зеленой, синей, голубой.
Мы пройдемся улицею длинной,
вспомним эти горестные дни,
и услышим говор мандолины,
и увидим мирные огни.
Расскажи ж друзьям своим в столице:
«Стоек и бесстрашен Ленинград.
Он не дрогнет, он не покорится, -
так сказала старшая сестра».

12 сентября 1941

Двадцатое августа 1941 года. Ленинград
объявлен в опасности.

ПЕСНЯ О ЛЕНИНГРАДСКОЙ МАТЕРИ

Вставал рассвет балтийский, ясный,
когда воззвали рупора:
«Над нами грозная опасность.
Бери оружье, Ленинград!»
А у ворот была в дозоре
седая мать троих бойцов,
и дрогнуло ее лицо,
и пробежал огонь во взоре.
Она сказала:
«Слышу, маршал.
Ты обращаешься ко мне.
Уже на фронте сын мой старший,
и средний тоже на войне.
А младший сын со мною рядом,
ему семнадцать лет всего,
но на защиту Ленинграда
я отдаю теперь его.
Иди, мой младший, мой любимый,
зови с собой своих друзей
Да не падет на дом родимый
бесчестье плена и плетей!
Нет, мы не встанем на колени!
Не опозорить, не попрать
тот город, где Владимир Ленин
учил терпеть и побеждать.

Нет, осиянный ратной славой,
великий город победит,
мстя за Париж, и за Варшаву,
и за твою судьбу, Мадрид».

...На бранный труд, на бой, на муки,
во имя права своего,
уходит сын, целуя руки,
благословившие его.

И, хищникам пророча горе,
гранаты трогая кольцо, —
у городских ворот в дозоре
седая мать троих бойцов.

20 августа 1941

Август 1941 года Немцы неистово рвутся к
Ленинграду. Ленинградцы строят баррикады
на улицах, готовясь, если понадобится,
к уличным боям.

* * *

...Я говорю с тобой под свист снарядов,
угрюмым заревом озарена.
Я говорю с тобой из Ленинграда,
страна моя, печальная страна...

Кронштадтский злой, неукротимый ветер
в мое лицо закинутое бьет.
В бомбоубежищах уснули дети,
ночная стража встала у ворот.

Над Ленинградом — смертная угроза...
Бессонны ночи, тяжек день любой.
Но мы забыли, что такое слезы,
что называлось страхом и мольбой.

Я говорю: нас, граждан Ленинграда,
не поколеблет грохот канонад,
и если завтра будут баррикады —
мы не покинем наших баррикад.

И женщины с бойцами встанут рядом,
и дети нам патроны поднесут,
и надо всеми нами зацветут
старинные знамена Петрограда.

Руками сжав обугленное сердце,
такое обещание даю
я, горожанка, мать красноармейца,
погибшего под Стрельною в бою:

Мы будем драться с беззаветной силой,
мы одолеем бешеных зверей,
мы победим, клянусь тебе, Россия,
от имени российских матерей.

22 августа 1941

ОСЕНЬ СОРОК ПЕРВОГО

Я говорю, держа на сердце руку
Так на присяге, может быть, стоят
Я говорю с тобой перед разлукой,
страна моя, прекрасная моя.

Прозрачное, правдивейшее слово
ложится на безмолвные листы.
Как в юности, молюсь тебе сурово
и знаю: свет и радость — это ты.

Я до сих пор была твоим сознаньем.
Я от тебя не скрыла ничего.
Я разделила все твои страданья,
как раньше разделяла торжество.

...Но ничего уже не страшно боле:
сквозь бред и смерть сияет предо мной
твое ржаное дремлющее поле,
ущербной озаренное луной.

Еще я лес твой вижу
и на камне,
над безымянной речкою лесной,
заботливыми свернутый руками
немудрый черпачок берестяной.

Как знак добра и мирного общенья,
лежит черпак на камне у реки,
а вечер тих,
неслышно струй теченье
и на траве мерцают светляки...

О, что мой страх,
что смерти неизбежность,
испепеляющий душевный зной
перед тобой — незыблемой, безбрежной,
перед твоей вечерней тишиной?

Умру, — а ты останешься, как раньше,
и не изменятся твои черты.
Над каждою твоею черной раной
лазоревые вырастут цветы.

И к дому ковыляющий калека
над безымянной речкою лесной
опять сплетет черпак берестяной
с любовной думою о человеке...

Сентябрь 1941

Шестнадцатое октября 1941 года.
Враг рвется к Москве. «Линия обороны
Москвы проходит через сердце
каждого ленинградца», - говорили в
Ленинграде.

* * *

К сердцу Родины руку тянет
трижды проклятый миром враг.
На огромнейшем поле брани
кровь отметила каждый шаг.

О, любовь моя, жизнь и радость,
дорогая моя земля!
Из отрезанного Ленинграда
вижу свет твоего Кремля.

Пятикрылые вижу звезды,
точно стали еще алей.
Сквозь дремучий, кровавый воздух
вижу Ленинский Мавзолей.

И зарю над стеною старой,
и зубцы ее, как мечи.
И нетленный прах коммунаров
снова в сердце мое стучит.

Наше прошлое, наше дерзанье,
всё, что свято нам навсегда, —
на разгром и на поруганье
мы не смеем врагу отдать.

Если это придется взять им,
опозорить свистом плетей,
пусть ложится на нас проклятье
наших внуков и их детей!

Даже клятвы сегодня мало.
Мы во всем земле поклялись.
Время смертных боев настало —
будь неистов. Будь молчалив.

Всем, что есть у тебя живого,
чем страшна и прекрасна жизнь -
кровью, пламенем, сталью, словом, —
задержи врага. Задержи!

16 октября 1941

ВТОРОЕ ПИСЬМО НА КАМУ

...Вот я снова пишу на далекую Каму.
Ставлю дату: двадцатое декабря.
Как я счастлива.
что горячо и упрямо
штемпеля Ленинграда
на конверте горят.
Штемпеля Ленинграда! Это надо понять.
Все защитники города
понимают меня.
Ленинградец, товарищ, оглянись-ка назад,
в полугодье войны, изумляясь себе:
мы ведь смерти самой поглядели в глаза.
Мы готовились к самой последней борьбе.
Ленинград в сентябре, Ленинград
в сентябре...
Златосумрачный, царственный листопад,
скрежет первых бомбежек, рыданье сирен,
темно-ржавые контуры баррикад.
Только всё, что тогда я на Каму писала,
всё, о чем я так скупо теперь говорю, —
ленинградец, ты знаешь, — было только
началом,
было только вступленьем
к твоему декабрю.
Ленинград в декабре, Ленинград
в декабре!
О, как ставенки стонут на темной заре,
как угрюмо твое ледяное жилье,
как врагами изранено тело твое...
Мама, Родина светлая, из-за кольца
ты твердишь:
«Ежечасно гордимся тобой».
Да, мы вновь не отводим от смерти лица,
принимаем голодный и медленный бой.
Ленинградец, мой спутник,
мой испытанный друг,
нам декабрьские дни сентября тяжелей.
Всё равно не разнимем
слабеющих рук:
мы и это, и это должны одолеть.
Он придет, ленинградский торжественный
полдень,
тишины, и покоя, и хлеба душистого
полный.
О, какая отрада,
какая великая гордость
знать, что в будущем каждому скажешь
в ответ:
«Я жила в Ленинграде
в декабре сорок первого года,
вместе с ним принимала
известия первых побед».
...Нет, не вышло второе письмо
на далекую Каму!
Это гимн ленинградцам — опухшим,
упрямым, родным.
Я отправлю от имени их
за кольцо телеграмму:
«Живы. Выдержим. Победим!»

20 декабря 1941

* * *

И под огнем на черной шаткой крыше
ты крикнул мне,
не отводя лица:
«А если кто-нибудь из нас...
Ты слышишь?
Другой трагедию досмотрит до конца».
Мы слишком рано вышли —
в первом акте,
но помнил ты, что оставлял.
И я не выйду до конца спектакля —
его актер, и зритель, и судья.
Но, господи, дай раньше умереть,
чем мне сказать:
«Не стоило смотреть».

Октябрь (?) 1941

АРМИЯ

Мне скажут — Армия...
Я вспомню день — зимой,
январский день сорок второго года.
Моя подруга шла с детьми домой —
они несли с реки в бутылках воду.
Их путь был страшен,

хоть и недалек.
И подошел к ним человек в шинели,
взглянул —
и вынул хлебный свой паек,
трехсотграммовый, весь обледенелый.
И разломил, и детям дал чужим,
и постоял, пока они поели.
И мать рукою серою, как дым,
дотронулась до рукава шинели.
Дотронулась, не посветлев в лице...
Не ведал мир движенья благодарней!
Мы знали всё о жизни наших армий,
стоявших с нами в городе, в кольце.
...Они расстались. Мать пошла направо,
боец вперед — по снегу и по льду.
Он шел на фронт, за Нарвскую заставу,
от голода качаясь на ходу.
Он шел на фронт, мучительно палим
стыдом отца, мужчины и солдата:
огромный город умирал за ним
в седых лучах январского заката.
Он шел на фронт, одолевая бред,
всё время помня — нет, не помня — зная,
что женщина глядит ему вослед,
благодаря его, не укоряя.
Он снег глотал, он чувствовал с досадой,
что слишком тяжелеет автомат,
добрел до фронта и пополз в засаду
на истребленье вражеских солдат...
...Теперь ты понимаешь — почему
нет Армии на всей земле любимей,
нет преданней ее народу своему,
великодушней и непобедимей!

Январь 1942

29 ЯНВАРЯ 1942 ГОДА

Памяти друга и мужа
Николая Степановича Молчанова

Отчаяния мало. Скорби мало.
О, поскорей отбыть проклятый срок!
А ты своей любовью небывалой
меня на жизнь и мужество обрек.

Зачем, зачем?
Мне даже не баюкать,
не пеленать ребенка твоего.
Мне на земле всего желанней мука
и немота понятнее всего.

Ничьих забот, ничьей любви не надо.
Теперь одно всего нужнее мне:
над братскою могилой Ленинграда
в молчании стоять, оцепенев.

И разве для меня победы будут?
В чем утешение себе найду?!
Пускай меня оставят и забудут.
Я буду жить одна — везде и всюду
в твоем последнем пасмурном бреду...

Но ты хотел, чтоб я живых любила.
Но ты хотел, чтоб я жила. Жила
всей человеческой и женской силой.
Чтоб всю ее истратила дотла.
На песни. На пустячные желанья.
На страсть и ревность — пусть придет другой.
На радость. На тягчайшие страданья
с единственною русскою землей.

Ну что ж, пусть будет так...

Конец января 1942

ФЕВРАЛЬСКИЙ ДНЕВНИК

Поэма

1

Был день как день.
Ко мне пришла подруга,
не плача, рассказала, что вчера
единственного схоронила друга,
и мы молчали с нею до утра.

Какие ж я могла найти слова,
я тоже — ленинградская вдова.
Мы съели хлеб,



что был отложен на день,
в один платок закутались вдвоем,
и тихо-тихо стало в Ленинграде.
Один, стуча, трудился метроном...

И стыли ноги, и томилась свечка.
Вокруг ее слепого огонька
образовалось лунное колечко,
похожее на радугу слегка.



Когда немного посветлело небо,
мы вместе вышли за водой и хлебом
и услыхали дальней канонады
рыдающий, тяжелый, мерный гул:
то Армия рвала кольцо блокады,
вела огонь по нашему врагу.

2

А город был в дремучий убран иней.
Уездные сугробы, тишина...
Не отыскать в снегах трамвайных линий,
одних полозьев жалоба слышна.

Скрипят, скрипят по Невскому полозья.
На детских санках, узеньких, смешных,
в кастрюльках воду голубую возят,
дрова и скарб, умерших и больных...

Так с декабря кочуют горожане
за много верст, в густой туманной мгле,
в глуши слепых, обледеневших зданий
отыскивая угол потеплей.

Вот женщина ведет куда-то мужа.
Седая полумаска на лице,
в руках бидончик — это суп на ужин.
Свистят снаряды, свирепеет стужа...
«Товарищи, мы в огненном кольце».

А девушка с лицом заиндевелым,
упрямо стиснув почерневший рот,
завернутое в одеяло тело
на Охтинское кладбище везет.

Везет, качаясь, — к вечеру добраться б...
Глаза бесстрастно смотрят в темноту.
Скинь шапку, гражданин!
Провозят ленинградца,
погибшего на боевом посту.

Скрипят полозья в городе, скрипят...
Как многих нам уже недосчитаться!
Но мы не плачем: правду говорят,
что слезы вымерзли у ленинградцев,

Нет, мы не плачем. Слез для сердца мало.
Нам ненависть заплакать не дает.
Нам ненависть залогом жизни стала:


объединяет, греет и ведет.

О том, чтоб не прощала, не щадила,
чтоб мстила, мстила, мстила, как могу,
ко мне взывает братская могила
на Охтинском, на правом берегу.

3

Как мы в ту ночь молчали, как молчали.
Но я должна, мне надо говорить
с тобой, сестра по гневу и печали:
прозрачны мысли и душа горит.

Уже страданьям нашим не найти
ни меры, ни названья, ни сравненья.
Но мы в конце тернистого пути
и знаем — близок день освобожденья.

Наверно, будет грозный этот день
давно забытой радостью отмечен:
наверное, огонь дадут везде,
во все дома дадут, на целый вечер.

Двойною жизнью мы сейчас живем:
в кольце, во мраке, в голоде, в печали
мы дышим завтрашним,
свободным, щедрым днем,
мы этот день уже завоевали.

4

Враги ломились в город наш свободный, —
крошились камни городских ворот...
Но вышел на проспект Международный
вооруженный трудовой народ.

Он шел с бессмертным
возгласом в груди:
«Умрем, но Красный Питер
не сдадим!..»
Красногвардейцы, вспомнив о былом,
формировали новые отряды,
и собирал бутылки каждый дом
и собственную строил баррикаду.

И вот за это долгими ночами
пытал нас враг железом и огнем...
«Ты сдашься, струсишь, — бомбы нам
кричали, —
забьешься в землю, упадешь ничком.
Дрожа, запросят плена, как пощады,
не только люди — камни Ленинграда!»

Но мы стояли на высоких крышах
с закинутою к небу головой,
не покидали хрупких наших вышек,
лопату сжав немеющей рукой.

... Настанет день,
и, радуясь, спеша,
еще печальных не убрав развалин,
мы будем так наш город украшать,
как люди никогда не украшали.

И вот тогда на самом стройном зданье,
лицом к восходу солнца самого
поставим мраморное изваянье
простого труженика ПВО.

Пускай стоит, всегда зарей объятый,
так, как стоял, держа неравный бой:
с закинутою к небу головой,
с единственным оружием — лопатой.

О древнее орудие земное,
лопата,
верная сестра земли!
Какой мы путь немыслимый с тобою
от баррикад до кладбища прошли!

Мне и самой порою не понять
всего, что выдержали мы с тобою...
Пройдя сквозь пытки страха и огня,
мы выдержали испытанье боем.

И каждый, защищавший Ленинград,
вложивший руку в пламенные раны,
не просто горожанин, а солдат,
по мужеству подобный ветерану,

Но тот, кто не жил с нами, — не поверит,
что в сотни раз почетней и трудней
в блокаде, в окруженье палачей
не превратиться в оборотня, в зверя...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

6

Я никогда героем не была,
не жаждала ни славы, ни награды.
Дыша одним дыханьем с Ленинградом,
я не геройствовала, а жила.

И не хвалюсь я тем, что в дни блокады
не изменяла радости земной,
что как роса сияла эта радость,
угрюмо озаренная войной.

И если чем-нибудь могу гордиться,
то, как и все друзья мои вокруг,
горжусь, что до сих пор могу трудиться,
не складывая ослабевших рук.
Горжусь, что в эти дни, как никогда,
мы знали вдохновение труда.

В грязи, во мраке, в голоде, в печали,
где смерть как тень тащилась по пятам,
такими мы счастливыми бывали,
такой свободой бурною дышали,
что внуки позавидовали б нам.

О да, мы счастье страшное открыли —
достойно не воспетое пока, —
когда последней коркою делились,
последнею щепоткой табака;
когда вели полночные беседы
у бедного и дымного огня,
как будем жить,
когда придет победа,
всю нашу жизнь по-новому ценя.

И ты, мой друг, ты даже в годы мира,
как полдень жизни, будешь вспоминать
дом на проспекте Красных Командиров,
где тлел огонь и дуло от окна.

Ты выпрямишься, вновь, как нынче, молод.
Ликуя, плача, сердце позовет
и эту тьму, и голос мой, и холод,
и баррикаду около ворот.


Да здравствует, да царствует всегда
простая человеческая радость,
основа обороны и труда,
бессмертие и сила Ленинграда!

Да здравствует суровый и спокойный,
глядевший смерти в самое лицо,
удушливое вынесший кольцо
как Человек,
как Труженик,

как Воин!

Сестра моя, товарищ, друг и брат,
ведь это мы, крещенные блокадой!
Нас вместе называют — Ленинград,
и шар земной гордится Ленинградом.

Двойною жизнью мы сейчас живем:
в кольце и стуже, в голоде, в печали,
мы дышим завтрашним,

счастливым, щедрым днем, —
мы сами этот день завоевали.

И ночь ли будет, утро или вечер,
но в этот день мы встанем и пойдем
воительнице-армии навстречу
в освобожденном городе своем.

Мы выйдем без цветов,
в помятых касках,
в тяжелых ватниках, в промерзших
полумасках,
как равные, приветствуя войска.

И, крылья мечевидные расправив,
над нами встанет бронзовая Слава,
держа венок в обугленных руках.

Январь — февраль 1942

СТИХИ О ВООРУЖЕННОМ НАРОДЕ

...Ночь, триумфальной арки колоннада,
и у костра — красногвардейский взвод...
Сегодня на защиту Петрограда
вооруженный выступил народ.

У каждого чуть видимого зданья,
на перекрестках встали, по мостам,
и невских звезд осеннее сиянье,
холодное, струится по штыкам.

О, гневные полночные дозоры,
негромкий окрик:
«Кто на фронт идет?»
А фронт за пустырем, за тем забором...
И отвечают: «Мы идем, народ».

Путиловцы, наборщики, студенты
сражаются у Пулковских высот,
не зная, что свершаются легенды,
когда вооружается народ.

И штык разит, зазубренный и ржавый,
и мечет смерть калека-пулемет.
Все в действии. На бой святой и правый
вооруженный выступил народ.

Так были смяты юнкера Краснова,
Юденич был отброшен и разбит.
И годы шли. Но враг заклятый снова
орденоносцу-городу грозит.

Вот он ползет в коричневой рубахе,
в безжизненном мерцании ночей
Он тащит плети, виселицы, плахи,
ведет тюремщиков и палачей.

Нет, врешь, не выйдет!
Врешь, еще завоешь.
И не сегодня-завтра час придет —
ты сам узнаешь, что это такое,
когда вооружается народ.

Уже в руках нагрелися приклады,
уже штыки устремлены вперед.
Железом пахнут ночи Ленинграда,
когда вооружается народ.

И страшного оружия немало
у ленинградских граждан про запас.
Да не иссякнут недра Арсенала,
открытые и щедрые — для нас.

И мужество сердцам да не изменит,
скорбь о погибших да не замолчит.
В своей крови, в своей предсмертной пене
вы сами захлебнетесь, палачи.

Вас втопчет в землю вставшая громада,
раздавит, растерзает, разотрет.
На грозную защиту Ленинграда
вооруженный выступил народ.

Октябрь 1941

ДОРОГА НА ФРОНТ

...Мы шли на фронт по улицам знакомым,
припоминали каждую, как сон:
вот палисад отеческого дома,
здесь жил, шумя, огромный добрый клен.

Он в форточки тянулся к нам весною,
прохладный, глянцевитый поутру.
Но этой темной ледяной зимою
и ты погиб, зеленый шумный друг.

Зияют окна вымершего дома
Гнездо мое, что сделали с тобой!
Разбиты стены старого райкома,
его крылечко с кимовской звездой.

Я шла на фронт сквозь детство — той дорогой,
которой в школу бегала давно.
Я шла сквозь юность,
сквозь ее тревогу,
сквозь счастие свое — перед войной.

Я шла сквозь хмурое людское горе —
пожарища,
развалины,
гробы...
Сквозь новый,
только возникавший город,
где здания прекрасны и грубы.

Я шла сквозь жизнь, сведя до боли пальцы.
Твердил мне путь давнишний и прямой:
«Иди. Не береги себя. Не сжалься,
не плачь, не умиляйся над собой».

И вот — река,
лачуги,
ветер жесткий,
челны рыбачьи, дымный горизонт,
землянка у газетного киоска —
наш
ленинградский

неприступный фронт.

Да. Знаю. Всё, что с детства в нас горело,
всё, что в душе болит, поет, живет, —
всё шло к тебе,
торжественная зрелость,
на этот фронт у городских ворот.
Ты нелегка — я это тоже знаю,
но всё равно — пути другого нет.

Благодарю ж тебя, благословляю,
жестокий мой,
короткий мой расцвет,
за то, что я сильнее, и спокойней,
и терпеливей стала во сто крат
и всею жизнью защищать достойна
великий город жизни — Ленинград.

Май 1942



Назад к списку

Поиск

Письмо автору
Карта сайта
 1
eXTReMe Tracker