Женская поэзия

Багряна (Любомирова) (Белчева) Елисавета (Болгария)

Баи Мира (Индия)

Байгалина Шолпан (Казахстан)

Балясная Рива (ריווע באליאסנע) (Украина)

Бануш Мария (Banus Maria) (Румыния)

Бар-Йосеф Хамуталь (Подмандатная Палестина - Израиль)

Барбо Анна Летиция Айкин (Barbauld Anna Laetitia Aikin) (Англия)

Бардина Софья (Россия - Швейцария)

Баркова Анна (Калика перехожая) (Россия)

Барни Натали Клиффорд (Natalie Clifford Barney) (США)

Барто Агния (Россия)

Барыкова (Каменская) Анна (Россия)

Басилова Алена (Россия (самиздат))

Бат-Хама,(наст.имя Малка Шехтман), (בת-חמה) (מלכה שכטמן), Bat-Chama (previous hit Malka Shechtman) (Россия)

Баумволь Рахиль (Россия (Саратов – Одесса) - Израиль)

Бахман Ингеборг (Bachmann Ingeborg) (Австрия)

Бахти Гёрбеши (Bahtie Gërbeshi) (Албания)

Башева Мириана (Basheva Miriana) (Болгария)

Башкирцева Мария (Россия)

Башлари Майлинда (Majlinda Bashllari) (Албания)

Бевингтон Луиза Сара (Bevington Louisa Sarah) (Англия)

Бедрегаль Иоланда (Bedregal Yolanda) (Боливия)

Бейли Джоан (Joanna Baillie) (Шотландия (Великобритания)

Бек Татьяна (Россия)

Бекетова Екатерина (Россиия)

Бел-Конь-Любомирская Нимфа (Городецкая Анна Алексеевна) (Россия)

Беланович-Гадуцкая Зоя (Белоруссия)

Белли Джоконда (Gioconda Belli) (Никарагуа - США)

Беляева Валентина (Россия)

Бем Ирина (Россия – Чехия)

Бен Афра(BEHN,APHRA(otherwise AFRA, APHARA or AYFARA). (средневековая Британия)

Бенар Наталия (Россия. Эпоха Серебряного Века)

Беня Марчела (Молдавия)

Берберова Нина (Россия-Германия-Франция-США)

Берггольц Ольга (Россия)

Беренгер Аманда (Amanda Berenguer) (Уругвай)

Берже Анна (Россия)

Бешенковская Ольга ((Россия-Германия))

Бибикова Екатерина (Россия - Китай (Харбин))

Биллури Окума (Азербайджан)

Бичель-Загнетава Данута (Данута Бічэль-Загнетава) (Белоруссия)

Бишоп Элизабета(Bishop Еisabeth) (США)

Благинина Елена (Россия)

Бландиана Ана (Blandiana Ana) (originally Otilia-Valeria Coman) (Румыния)

Бланко Иоланда (Yolanda Blanco) (Никарагуа)

Бленика, (наст. имя Денева Пенка) (Болгария)

Бликер Энн Элиза (Bleecker Ann Eliza) (Англия)

Блох Елена (Россия - Германия)

Блох Ольга Брудзоне де (Боливия)

Блувштейн Рахель (Сэла, Рая) (Россия – Франция - Израиль)

Блум Анна Сесилия (Ana Cecilia Blum) (Эквадор)

Богачинская Инна (Россия-США)

Богданова-Бельская (Cтарынкевич)Паллада (Россия)

Бойе Карин (Boye Karin) (Швеция)

Болтянская (Киперман) Нателла (Россия)

Боне Элида Гурдиа (Elida Guardia Bonet) (Панама - США)

Борисова Майя (Россия)

Борсон Ру (Roo Borson) (Канада)

Бохан-Савинкова София (Россия-Литва)

Бранд Анна (Россия - Франция)

Браунинг Элизабет Баррет (Elizabeth Barrett Browning) (Англия)

Бровина Флора (Flora Brovina) (Албания)

Брожова Здена (Zdena Brožová) (Чехия)

Брукс Гвендолин (США)

Брэдли Катарина (Katherine Harris Bradley) (Великобритания)

Брэдстрит Энн (Anne Bradstreet)(originally Anne Dudley) (США)

Буковская Тамара (Россия)

Бунина Анна (Россия)

Бурмака Мария (Украина)

Бурова Наталья (Россия)

Бутырева Галина (Россия, Коми)

Бутягина Варвара (Россия)

Бухарова (Казина) Зоя (Россия)

Бьорк (Björk Guðmundsdóttir) (Исландия-Великобритания)

Бэринг-Гулд Сабина (Англия)

Бэтем-Эдвардс Матильда Барбара (Matilda Barbara Betham-Edwards) (Франция-Англия)

Бялосинская-Евкина Нина (Россия)

Басилова Алена

Оригинал материала находится по адресу:
http://www.lebed.com/2003/art3448.htm
Опубликовано: альманах "Лебедь", 336, 10 августа 2003 г.




Фото Заны Плавинской.


ОТРАЖЕНИЕ
Только что в издательстве "Магазин Искусства" тиражом в 500 нумерованных экземпляров вышел альманах, посвящённый "русскому Ван Гогу" - Анатолию Звереву (03 ноября 1931 г. - 09 декабря 1986 г.). Издатель, составитель и автор воспоминний - Зана Плавинская, попросившая сообщить о себе лишь то, что она - жена художника, мать двоих детей и бабушка семи внуков. На фото Зане - 20 лет. И этого достаточно . Жене художника никогда не может быть больше.
Больше десяти лет пылился этот “авторский альманах” в столе в ожидании издателя, слегка дополняясь впечатлениями сегодняшней жизни. Прошлое отодвинулось еще дальше, оно уже в прошлом столетии и даже в прошлом тысячелетии. По мере удаления оно становится дороже современникам, которых все меньше и меньше.
Уходят люди, остаются отражения в зеркалах, бегущих вдоль дороги. Это и есть искусство, оно отражает нашу жизнь, и если нет отражения – дорога пуста. Она зарастает бурьяном.
* * *
Сегодня вавилонский вокзал культуры необозрим. Лишь электронному мозгу под силу ориентироваться в новых именах художников и поэтов, в бурных потоках альманахов, каталогов, антологий, выставок и всевозможных периодик. К тому же политический амок обуял страхом громадный российский континент. Поэтому 1960-е годы кажутся иногда чем-то вроде “Московского дворика” Поленова. Тихо было в Москве. Два-три десятка художников и поэтов составляли гомеопатический Парнас “неофициального искусства”. Москва была компактна. Связи были крепче. Поэты и художники существовали, подобно сообщающимся сосудам, – идеи перетекали и смешивались, циркулируя между Москвой и Петербургом. В этой среде политикой не увлекались. К дилетантам политических программ относились или сочувственно, или скептически. Романтические юноши, московские шуаны шестидесятых годов – Ю.Галансков, В.Осипов, В.Буковский, А.Гинзбург – играли в борцов, мелькая по Москве, широко распахнув таинственные лица. В них видели обреченных безумцев. Система была крепка, хорошо оснащена шпионажем. Смельчаков периодически сажали-выпускали… Но времена все-таки менялись… “Настоящее время” можно рассматривать как некую сингулярную точку, где пересекаются “прошлое” и “будущее”. По закону физики все разрушается, пройдя через нее. И меняется время… люди… политика… искусство…
У художника только одна возможность бороться за свободу творчества – своим же творчеством. Исторические масштабы физической борьбы за всеобщую свободу только пугают погруженного в работу человека кровавыми последствиями.
В.Я.Ситников говорил своему ученику И.П.Ушакову: “Ты свободен, как белая чайка”. Он был прав в высоком эмпирическом смысле. (При том, что оба были пациентами психиатрических лечебниц.)
Художники, вошедшие в “Золотой диск” Москвы, были упорными тружениками или, точнее, бескорыстными фанатами. Никто из них не подозревал, что их произведения скоро станут объектами артрынка – “Деньги – товар – деньги”. В искусстве они были еретиками-отступниками и хорошо представляли беспощадность инквизиции. Но оказывается, эта эпоха вообще была особой, все были нищи, и личные отношения – любовь, браки, романы – строились на чувствах и расчет был на уровне корыта, а "в корыте много ли корысти?" .
Отщепенцы умели работать в эмбриональных потемках подвалов, чаще в классических коммуналках, случалось, и в “рабинских” бараках – за пределами которых глухо рычала невообразимая жизнь. Понимать и принимать ее можно было только допившись до “белой горячки”. Пили по-черному почти все: и Н.Шатров, и В.Хромов, и Д.Краснопевцев, и В.Пятницкий, и В.Калинин, и В.Немухин, и В.Ерофеев, и Л.Губанов, и Г.Плисецкий, и Г.Недгар, и неразлучная тройка – Зверев, Харитонов, Плавинский.
В.Ситников, В.Вейсберг и В.Яковлев жили под эгидой “спасительной” шизофрении.
Но пили же и в золотом XIX веке! Например, Мусоргский и Саврасов. А за сто лет до них Ермила Иванович Костров и Александр Петрович Сумароков “были преданы пьянству без всякой осторожности”. Пушкин предавался “чувственному наслаждению пьянством”. Заметьте, “пьянство” и “наслаждение” у Пушкина в безопасном соседстве.
Мы не скифы, не люблю,
Други, пьянствовать бесчинно,
Я за чашею пою
Иль беседую невинно, –
нашел нужным уточнить он, и сразу становится понятно, что алкоголь открывал для него только самую тонкую сущность мира.
Были сумасшедшими Батюшков, Федотов и Врубель, да и Гоголь с Достоевским не отличались психическим здоровьем. Но Пушкин, Толстой, Лермонтов, Тургенев, Некрасов, Брюллов и большинство мастеров XIX века были вполне здоровы психически и отличались ясностью ума. В золотом веке русской литературы гуманизма было больше, чем у всех древних греков.
Наш “железный век” особенно жесток к художнику, как и вообще к человеку. В тоталитарной системе инстинкт смерти побеждает инстинкт жизни. Даже классовость общества не имеет разделительных границ: поэт и грузчик, крестьянин и художник, уголовник и функционер убивают себя одним и тем же оружием.
Разрушены законы природы: женщина бросает новорожденного младенца – только потому что подсознательно чует гибель обреченного ребенка. Да и как могло быть иначе, если механический атеизм оказался основным рычагом нашей жизни. Человек перестал бояться Бога, зато научился бояться людей и, впадая в мистическое суеверие, стал выискивать сакральное даже в ерунде.
С культурой, традицией и “хомо сапиенс” он был в разладе. Его мир был оккупирован языческими капищами: “обком”, “райком”, “партком”, “Лубянка”, “Кремль”, Мавзолей” и мистическими аббревиатурами – ВЛКСМ, ДОСААФ, РСДО, НКВД, ЧК, МВД и прочими ДДТ, непонятными и зловещими, как Бермудский треугольник. Все держалось на безотчетном страхе, ибо с ними были связаны таинственные сакральные действия, следствие которых – человеческие жертвы, то есть погибель: как тут было не бояться друг друга? Как было не впасть в суеверие?
Тогда мы думали, что ничего не может быть хуже “Совка”. Зато сегодня мы знаем - хуже, только демократия. Достаточно вспомнить афинскую “Свободу” вчера, чтобы не обольщаться сегодня: Греческие демократы “чёрными камушками” приговорили большинством Сократа к ядовитой чаше цикуты.
От них убегал Платон к тирану Дионисию Критскому, для построения идеального государства.
Софист Протагор, только за свою мысль - “Солнце не Бог, а только раскалённая глыба – размером в Пелопоннес”, приговорённый народом к смерти, спасаясь из Афин на корабле утонул в море и т.д. и т.п….
За грехи наши наказаны мы демократией.
И всё-же, как в эпоху построения коммунизма, могла существовать и развиваться творческая личность? Те, чья жизнь была сопричастна полувековой истории культуры двух столиц, с горечью назовут десятки имен, щедро одаренных ярким талантом, но потерявшихся в сумерках плюсквамперфекта… Они пили, кололись, сходили с ума, прыгали из окон, бросались под поезд или превращались в зловещих чудовищ, навсегда потеряв талант, в лучшем случае оставив горстку стихов или несколько полотен. Возникает безотчетная потребность перечислить знакомые имена, пока не стерлись они из памяти, пока волны Леты не поглотили их навсегда.
Игорь Ворошилов –талантливый художник, друг Пятницкого, рано погибший от алкоголизма.
Художник Кирилл Прозоровский – тоже друг Пятницкого, с оригинальными идеями и очаровательным краснобайством, знаток восточной поэзии и философии, погибший в безвоздушном пространстве Москвы от черной меланхолии.
Ваня Тимашев, умевший дружить в самых разных кругах богемы, с самым разным народом, подкупающий редким обаянием и добродушием, с большими способностями к художеству, так и не раскрытыми до конца. Он ушел за друзьями юности – Пятницким, Ворошиловым, Прозоровским. Трагической визой “неудачника” обязан химическому пасынку анаши.
Володя Савельев – очень талантливый художник, приехавший в Москву чуть ли не из Заполярки, поступивший в дворники. В силу географической случайности подружившийся с Плавинским и Калининым, со всеми красинскими (с улицы Красина) алкашами. Сломав позвоночник, сгинул неизвестно куда.
Молодой художник Алеша Паустовский – изящный и безвольный, сын известного романтика от соцреализма, не сумевший справиться с инфернальными инкубами марихуаны и потерявший жизнь в трагическом единоборстве с судьбой.
Игорь Куклес – еще в конце пятидесятых годов показывал свои невероятные холсты на персональной выставке в Москве в большой квартире Валентина Рокотяна (эстета и ценителя андеграунда). В дальнейшем, не вынеся жестокой нужды, изменил свободе и двинулся по издательствам за большими деньгами. Он сам искал зависимости. Его запои длились годами, он не достиг ни денег, ни славы.
Левушка Рыжов – богоискатель и смиренник, чудак и безумец, ко всему – женолюб. Автор интересных картин и духовных стихов, спасающий душу постами, молитвами, уединением и губящий ее неуправляемой стихией пьянства.
Аня Пальцева, не вынесшая мерзостей социума, в 23 года ушла из жизни по своей воле, оставив замечательные работы сильного дарования, хранимые неутешной матерью.
По совету Вольтера “о мёртвых мы должны говорить только правду”, но не всю.
Лишь самые сильные смогли преодолеть все ужасы внешнего мира, свои душевные болезни, личных демонов алкоголизма, достигнуть “Музеев и Бессмертия”. Дорого досталась им прижизненная слава. За нее заплачено собственным здоровьем, кошмарным бытом и откровенной нищетой.
Как им удалось сохранить себя в границах широкого гуманизма?
Больные и безумные, они не заражали современников ядом ненависти и цинизма.
Потому что стимулом их творчества оставалась все-таки любовь.
Здесь к месту похвальное слово Музам шестидесятых годов. Бесчисленны их имена. Причудливы судьбы. Их великолепие складывалось из достоинств и пороков и было вечным источником вдохновения славных мужей нашей эпохи. Они, как водится, и вдохновляли, и доводили до безумия. Собутыльничали и разделяли ложе. Оберегая своих кумиров, жертвовали собой и были воспеты или растоптаны и покинуты. Они стирали бельишко и вели дневники. Занимались наукой и лечились от алкоголизма. Закладывали в ломбард бесфамильное серебро и печатали на ремингтонах. Промышляли проституцией, разводя рыбок и говорящих попугаев. Курили как сапожники и матерились как арестанты. Изменяли в любви и растили брошенных детей. Разбивали чужие семьи и мыли полы в лифтах, имея дипломы высшего образования. Работали банщицами и писали иконы. Посещали консерваторию и делали аборты от музыкантов. Преподавали химию и сопротивлялись старости. Кутались в лохмотья и обыгрывали мужчин в шахматы. Были корыстными женами и бескорыстными любовницами. Задыхались от ревности и умирали от любви. Как святыню, хранили прошлое и продавали за деньги интимные письма, стихи, им посвященные, и собственные портреты, исполненные кистью знаменитых возлюбленных.
Отказывались от материнского счастья и гордились былой красотой. Кичились загубленными жизнями и собирали бездомных собак. Скрывали правду, извращая все факты, навсегда хороня обидную для самолюбия истину, доводя до отчаяния честных биографов. И сами, подобно греческим гетерам, писали стихи и картины, играли в театре, постигали философию, теософию, хиромантию, черную магию и кулинарию.
Словом, они отличались и умом, и глупостью, неверностью и постоянством, щедростью, скупостью, заурядностью, ветреностью, невежеством, многознанием, страстью, холодностью, уродством и красотой и всем, чем извечно богата женщина, сотворенная из ребра Адама.
Таковы были Музы и лярвы наших дней.
Но как часто женские имена занимали достойное место в кругу известных поэтов и художников. И если захотим перечислить их, как длинен окажется этот свиток.
Ольга Ананьевна Потапова – старейшая художница-абстракционистка, не менее известная, чем ее супруг Е.Л.Кропивницкий – поэт и художник, основатель Лианозовской школы (Рабин, Холин, Сапгир, Мастеркова, Л.Кропивницкий, С.Некрасов.)
Алиса Порет – подруга Хармса, художница – ученица П.Филонова. В коммуналке, украшенной собственными работами, в основном портретами, давала бесплатные уроки живописи зеленым юнцам и восторженным барышням. Ее беседы отличались милым юмором, впитавшим забытую культуру запрещенной эпохи. Где ее могила? Где ее работы? Кто может об этом рассказать?
Переводчица Надежда Давыдовна Есенина–Вольпин, жена С.Есенина, мать известного правозащитника и поэта Александра Есенина-Вольпина, давно живущего в Америке, отсидевшего в Советском Союзе с отроческого возраста около 20 лет. Н.Д. прожила без малого 100 лет в Москве. Была общительна, обладала отличной памятью – у неё молодёжь паслась табунами. Её опекали и баловали, она умела рассказывать ярко и красиво о своей жизни и своих интересных современниках. Её портрет незадолго до смерти писала Марьяна Глезер – ученица В.Я.Ситникова, она охотно позировала.
Валя Кропивницкая – дочь художников, сестра художника, жена художника, мать художника и сама художница. Автор психологических сюжетов с печальным героем – гуманоидным осликом, который путешествует из картины в картину.
Наташа Доброхотова – соавтор В.Пятницкого в широко известном графическом цикле литературных пародий “Веселые ребята”, блистающая острым умом и богатым разнообразием талантов. В семье из трех сестер и самой обворожительной матери создали атмосферу культурного оазиса, какая до сих пор не изгладилась из памяти соратников их юности.
Галя Андреева – одаренная поэтической яркостью и замечательной красотой, известная как переводчик, почти не появлялась в печати как самостоятельный автор.
Лида Мастеркова – непременная участница всех выставок начиная с 1960-х годов, автор многих полотен – изящных, экзотических, смелых.
Ира Радина – прекрасная малоизвестная поэтесса, пропавшая без вести из московской элиты, никогда не напечатавшая своих стихов.
От них остались только четыре строчки - горьких и циничных, но составляющих яркий автопортрет :
“Спала я с Ванькой – слесарем,
Спала с одним профессором,
И спал со мной известный вор,
И неизвестный режиссёр…”
Гаяна Каждан (1930-1973) – талантливая художница круга Юло Соостера, рано умершая при таинственных обстоятельствах. Её работами пленился молодой, но известный доктор-кардиолог М.М. Алшибая и собирает их по всей Москве, не жалея никаких денег. Не считаясь с недоумением своих друзей
Таня Киселева (1940-1990) – начавшая свой творческий поиск в студии Белютина. Изобретательница новых технических приемов, отличающихся женской нарядностью, с психологической глубиной в портретах, с оригинальной декоративностью в пейзажах, интерьерах, натюрмортах.
Лена Ребиндер – автор лучшего зверевского портрета, покоряющая широтой натуры, редкой щедростью, душевной тонкостью, эстетизмом, материнскими добродетелями.
Аида Тапешкина (Осипова, Балтрукевич, Хмелева, Сычева) – известная под псевдонимом Ясколка в самом начале шестидесятых годов по самиздату, запомнившаяся многим своей любовной лирикой.
А Кира Сапгир с жестокими пародиями, с ядовитым остроумием, долго бывшая украшением московских салонов!
Своим романом “Ткань лжи” она сразу вошла в историю современной литературы. Как и грибоедовские реплики, ее поговорочки, мольеровские фамилии и коварные аббревиатуры (СС – “свобода слова”, СПИД – “союз правды и добра," ) выпорхнут со страниц романа и войдут в современный фольклор. Своей “неформальной смелостью” Кира превратила в пасхальную овечку самую ядовитую мемуаристку серебряного века – Нину Берберову, отважным лексиконом затмила Баркова. Она убивает изящно и беспощадно. И это еще не все: книга как справочник эмигрантского Парижа – вполне Ларус.
У нас не переводились красивые женщины и умные мужчины, а также умные женщины и красивые мужчины.
Старушка Екатерина Сергеевна Фриде – известная мадам большого салона в Борисоглебском переулке. В прошлом художница по костюмам в “Камерном театре” у Таирова. В этом доме на Писемского (тогда “уже” и “еще” не Борисоглебском), рядом с домом, где жили когда-то М.Цветаева с мужем С.Эфроном, какие кипели страсти! Стихи и попойки, трагические стукачи и роковые романы, буги-вуги и масленицы с блинами, с кофием, варенным в десятилитровом ведре на коммунальной кухне, с литературными полемиками до мордобоя, с красотками, кроме юности ничем не блиставшими, с дерзкими мэтрами самиздата, с ордой молодых художников, так и не добежавших до финиша персональных выставок с каталогами. Как счастливы были все, несмотря ни на что.
Богемные барышни шестидесятых годов соперничали в смелости с литературной фрейлиной Россет. Они постепенно научились, не краснея, слушать стихи для мужчин – от Кирши Данилова, Баркова и Мятлева до Красовицкого, Хромова, Черткова и Гриценко.
Пушкин закалил свою романтическую красавицу кисти Брюллова до крепкого русского словаря В.И.Даля, до многих тонкостей современного языка. Эта раскрепощенность отличала и нашу столичную эмансипированность.
Конечно, еще были живы великолепные дамы серебряного века, покрытые серебряными сединами, сильно влиявшими на воображение нашего поколения – ПО КОЛЕНО В ЛЕНИНЕ, так назвал своих современников один злоумный словотер… Они СОВРЕМЕННИКИ ели хлеб одного урожая, пили общую круговую чашу и неизбежно подчинялись пульсу истории и её стихиям. Немногие из них успели и с нами разделить чашу, хлеб и историю.
В Северной Пальмире А.Ахматова и Надежда Януарьевна Рыкова. В первопрестольной – Алиса Порет, Надежда Мандельштам, Ариадна и Анастасия Цветаевы, Эмма Герштейн, подруга Ахматовой - автор самых откровенных воспоминаний о семье Мандельштамов. Она пережила всех , она - последний свидетель эпохи. Ей почти сто лет.
Александра Вениаминовна Азарх-Грановская, витебчанка – жена режиссера еврейского театра и бельсёр Фалька и Лабаса. Стены ее коммуналки были украшены холстами этих известных художников, она и ее сестра общались с молодежью, рассказывая много интересного о Мейерхольде, Шагале, Малевиче, Татлине – о многих славных ровесниках.
И сестры Синяковы - Мария, Оксана, Надежда и Вера, Музы 20-х годов, воспетые Хлебниковыв, Пастернаком, Асеевым, А.Т.Зверевым (фото слева). Они любили молодёжь - поэтов и художников. Рядом с ними молодели, блестя глазами и улыбками. Их воспоминания о современниках - бесценны, они остались незаписанными. Мемуарный жанр им казался опасным, они всё унесли с собой.
И Надежда Павлович – поклонница Блока и одновременно чуть ли не секретарь Крупской.
Наши молодые ровесники имели счастье целовать им ручки. Эта картина вполне бы в духе кисти Ватто или Сомова, если забыть тектонические сдвиги истории и Судьбы, сквозь которые эти дамы прошли, не потеряв магического обаяния.
Что же касается куртуазной поэзии Красовицкого, Хромова, Черткова, она не более чем литературное щегольство. В шалостях этих поэтов было много вольности, молодой игры, никто из них не впадал в патологию.

АНАТОЛИЙ ЗВЕРЕВ
Плавинского-художника знают многие, Плавинского-рассказчика – близкие друзья. Он сирена, заговорит до обморока, засмешит до полусмерти.
Он говорит: в искусстве побеждают самые смелые любовники жизни, имея в виду прежде всего себя и Анатолия Тимофеевича Зверева, добавляя: “Во всех подворотнях будут висеть мемориальные доски: “Здесь пил Зверев”.
Его фонды устного жанра состояли из бесконечных серий. Самым главным персонажем его новелл был, конечно, Зверев. Он был его любимым героем. Он научился у него любви к парадоксу, сумасшедшему оптимизму, алкоголической романтике и философскому “кинизму”. С каждым новым рассказом он доводил его образ до фольклорного совершенства. Организуя жизнеописательную одиссею Зверева, именно Плавинский мифологизировал его ежедневные приключения. Эти мифы и апокрифы приводили всех в восхищение и с невероятной скоростью облетали Москву. Если только перечислить темы зверевского цикла, то приемом в стиле Борхеса составится оглавление ненаписанного романа.
• Зверев и его жена Люся.
• Зверев в Тарусе (описано Плавинским в мемуарах).
• Зверев в училище 5-го года (описано Плавинским в мемуарах).
• Зверев и его роман с Надей Сдельниковой (неописуемо).
• Зверев и шлюхи с Курского вокзала на приеме у американского посла (неописуемо).
• Зверев в Третьяковке.
• Зверев в ресторане.
• Зверев в метро.
• Зверев рисует для себя.
• Зверев рисует для иностранцев.
• Зверев в такси (некоторые главы нашли свое место в мемуарах Плавинского, один из рассказов Плавинского о Звереве воспроизведен Кирой Сапгир в книге Шмельковой о Звереве).
Известно, что Зверев был автором многих трактатов, вот список его трудов (приблизительный):
• Как играть в шашки.
• Как писать сочинения.
• Как воспитывать детей.
• Как готовить обед.
• Как выбирать жену.
• Трактат “Как писать трактат”.
Перечисление этих названий напоминает знаменитую книгу “Кабус Наме”, где много испытавший отец поучает сына, готовя его ко всем превратностям жизни.
Зверевские размышления тоже заключались в подробной инструкции на заданную тему…
Вот что помнится мне из зверевских стишков, афоризмов, парадоксов:
“Дождь лил, а я пил”.
“Я вымпел, снег выпал, я выпил”.
“Чист, как чекист, кристален, как Сталин”.
“Я к ней со всей душой, она кидается в меня лапшой”.
“Как ни странно, как ни больно, с подворотни голос: “Вольно!”
“Ученье – тьма, неученье – свет”.
“Терпенье и труд – всех перетрут”.
“Труд портит, а лень кормит”.
“Наполеон пошел на Москву, чтобы доказать гений Кутузова”.
“Гитлер – последний романтик”.
“И натянул тетиву я – и ни …”
Игра рифмами была так же любима, как футбол. Идя по улице, обычно гнал перед собой камень или банку, бормоча и выкрикивая какую-нибудь рифмованную галиматью, на лету изобретая немыслимую пару к любому слову, что воспринималось как лингвистические упражнения: “Шагал–шакал…”, “Альберт–мольберт…”, “Гомеры–химеры…”
Можно сравнить с Бодуэном де Куртенэ или Хлебниковым, его чувство фонетической гармонии языка, где смысл выскакивал неожиданно для него самого, как чертик из бутылки.
Плавинский и Зверев – идеальные партнеры-импровизаторы, они были почти двойниками, созданные химической парой: их объединял артистизм. Любили экспромты в метро, где много зрителей – сонных и сердитых (самая благодатная публика). Стоя в разных углах, как незнакомцы, они начинали абсурдную перепалку забиячливыми репликами, задирая друг друга. Вдруг сорвавшийся Зверев летел замысловатым “сальтом” прямо на Д.П., к ужасу и восторгу наивных пассажиров, и начиналась возня с подсечками, вскинутыми ногами, с “рукопашными хуками и апперкотами”, с рифмованными выкриками. Зрители вскипали, как на футболе, автоматически вскакивая с мест, и все кончалось свалкой: летели авоськи, рассыпались картошки и апельсины, колотились бутылки, все превращалось в дикую яичницу с оторванными пуговицами и кепками к разбитому пиву. Выдравшись из кучи-малы, они кубарем выкатывались из вагона. На остановке, сквозь стекло захлопнувшейся двери, ловили свой законный кайф, где столпотворение достигало апогея с добавлением свежих сил новых пассажиров. У Зверева напрочь оторванный воротник и ни одной пуговицы, у Плавинского под глазом фонарь и чужая шляпа взамен потерянной кепки…
Д.П. был опасный человек, он верил тому, что говорил. Я тоже… верила.
Вот одна из новелл Плавинского.
У Зверева был осенний роман. Влюбленным некуда было деться. Днем они обитали в Третьяковке, где обсуждали пристрастно на весь полупустой зал невероятные подробности знаменитых полотен (она тоже была художницей). Там же в буфете пили пиво с бутербродами и возвращались в залы. Ночевать же было решительно негде. Разноцветная осень – “очей очарованье” – была еще теплой. Забирались в пустующие парки. Зарывались в золото осенних листьев, собранных дворниками в пышные стога. Поутру стог ходил ходуном наподобие “Девятого вала” Айвазовского, из него торчали четыре ноги. Две из них в американских диковинных ботинках от Костаки. (Зверев всё боялся их потерять вместе с ногами). Дворник с ругательствами гнал нарушителей метлой по всем аллеям. И они опять брели в гостеприимную Третьяковку, в музей Пушкина, в музей Восточных культур и ночевали в ближайшей зоне отдыха.
Экзотический Зверев обращал на себя всеобщее внимание. Пять рубашек наизнанку и все без пуговиц, ноги колесом, не по причине физического уродства – он их плотно обматывал газетами, сверху с трудом натягивая брюки, и поэтому ноги казались кривыми. “Практично, гигиенично, тепло” – это были зверевские аргументы. В таком виде он явился в ГБ, где его допрашивали о Георгии Дионисовиче Костаки и Нине Андреевне Стивенс, двух первых собирателях живописи неформальных художников. Своим эстетическим носом они чуяли самых лучших и делали верные ставки. Оба коллекционера были стихийными образцами "мутуализма", когда каждый организм, заботясь о себе, приносит пользу другому.
В данном случае представителей власти более всего интересовала беспрецедентная Парижская выставка, устроенная французским музыкантом Игорем Маркевичем в 1964 году.
Полковник ГБ: “Как ваши работы оказались в Париже?”
Зверев: “ Что я, таможенник, что ли? Это вы у них спросите. Я сам не знаю”.
После этой выставки был большой переполох. “Сыскные ищейки” перетряхнули весь МОСХ, там художника Анатолия Тимофеевича Зверева не оказалось. По каким каналам они вышли на след – осталось тайной. Личный допрос, увы, ничего не прояснил.
Очень ярко рассказывает о Звереве В.Немухин. Многолетняя дружба с Толей была нелегкой, она требовала терпения и жертв, возможных только при большой любви и полном понимании всех сложных молекул гениальности зверевского характера. Бросив пить сам, Немухин никогда не выгнал пьяного Толю на улицу, перенося все фазы зверевского распада: укладывал спать, опохмелял, давал на пиво, откапывал покупателя, делился красками и холстами, что и говорить, узы товарищества еще связывали художников:
“Трудно сказать о Звереве все; он какая-то манна небесная, ешь и не наешься. Это с одной стороны, а с другой… Нельзя утаивать правду, но она часто просто невыносима. Да, он жил у меня, ну и что? Подлинность гения в очень обыкновенном – много междометий, много повелительного наклонения – “Дай!”, “Хочу!”, “Налей!”, “Старик, не шевели меня!”… Как-то пришлось столовыми вилками на чердаке снимать с него замаранные брюки, было не очень приятно. Однажды бросил меня пьяного на улице: “Старик, веди себя прилично, в случае чего я тебя спасу”.
Зверев – подкидыш Третьяковки – выдумал для себя учителя Леонардо. Но он мог так написать натюрморт с пивными бутылками, что получался пейзаж с храмами. Гениально! Видел, как он ржавой консервной банкой нарисовал портрет дерева. Гениально! Он бывал очень счастливым человеком, когда работал. Портрет рисовал быстрей, чем фотограф нажимает на кнопочку. До шестидесятых рисовал только для себя, после шестидесятых – для заказчика. Ташизм называл самым гениальным своим периодом, говорил, что выжимал на холст собственную кровь. Каждый привод в вытрезвитель запоминал и насчитывал 163 ареста”.
Старая вдова Асеева, дама советской элиты, стала моделью зверевских полотен. Москва увлеклась романом века Зверев–Асеева. Молодость Оксаны воспел Н.Асеев (“За косы ее золотые, за плечи ее молодые”… и т.д.). Старость – Зверев. Оксана Синякова – реликт 1920-х годов – прославлена и Велимиром Хлебниковым. Одна пятая поэмы “Синие оковы” посвящена ей, так как она одна из пяти сестер Синяковых, красавица с золотыми косами.
И жемчуг северной Печоры
Таили ясных глаз озера…
Овдовевшая Оксана жила в Проезде Мхата, в доме, обшитом мемориальными досками. Её неотразимое обаяние не поддавалось времени, она зажгла в сердце Зверева самую безумную любовь. Он страдал, ревновал, устраивал грандиозные погромы в элитной квартире соратника Маяковского, вышвыривая тома всех советских классиков в окно. Срывал фотографии, испепеляя ненавистное имя мертвого соперника. Оксана Михайловна пугалась приступов зверевского гнева до шока, но когда осмеливалась запираться на ключ и не впускать его, он с мясом отрывал дубовую дверь добротной писательской квартиры и она летела в лестничный пролет. Пустота дверного проема завешивалась газетами на кнопках.
Его экспрессивные дебоши были публичны и артистичны, его не стесняли элитарные соседи Асеевой, и они не стеснялись вызывать милицию.
В таких ситуациях Оксана Михайловна волновалась чрезвычайно. Когда стражи порядка, два “дяди Фёдора”, паковали буяна в лифт, вдова поэта провожала их с мольбой и слезами в глазах, заламывая руки:
“ Товарищи милицьонэры, будьте с ним осторожней. Он великий русский художник, не делайте, пожалуйста, ему больно. Пожалуйста, берегите его руки!” Менты сочувственно улыбались милой старушке.
А он рисовал и рисовал ее лицо…
Время – беспощадный зодчий: юное прекрасное лицо терзает железными когтями, скручивает и рвет нежную розовую ткань кожи, кромсает белизну всех изгибов шхерами и фьордами скандинавских ландшафтов.
По мнению художницы Нины Ватолиной, “разрушение живой красоты ничуть не лучше уничтожения прекрасной картины”.
Распад красоты в женственном рубище – трагический факт жизни. Но живописный гений и любовь возвращают молодость навечно; она никогда не увянет, в ее лице всегда будет шуметь ветер лиственной рощи. Влюбленный художник и возлюбленная модель – это возможность и предлог вечного союза и диалога. Зверев – Пигмалион, и Оксана – его Галатея. Цветные пятна, солнечные блики, выявление границы воздуха и лица – это повторение и сотворение красоты.
Несмотря на болезнь, его “изящная шизофрения” порождала здоровое искусство – его пейзажи, портреты, букеты и весь его зоопарк, созданы художником без психического изъяна, проявляясь романтизмом и тонким эстетизмом без надрыва, страха и агрессии. Это же можно сказать и о Харитонове, Ситникове и Яковлеве, регулярных пациентах психбольниц.
Все размышления о лице и портрете приводят к тайне божественного промысла. Создатель одарил загадочным подарком свое творение. Великое изумление вызывает мысль: “Я знаю, что не знаю свое лицо. Не ведаю игры чувств, отраженных со скоростью сердечной мышцы на тайном экране собственного лица. Вспоминая кого-то, я вижу лицо живым, оно играет всеми страстями в этом странном театре жизни. Когда же принудишь себя вообразить собственное лицо – пустота… не помогает изучение маски зеркального двойника – “все обман, все не то, что кажется”.
Неведомы человеку собственные времена года: ни румяное детство, ни розовая заря юности, ни могучая зрелость, ни подведенный итог: законченная географическая карта всех страстей и страданий до полной готовности к смерти.
Автопортрет – особая тема в творчестве каждого художника. Это исповедь, и ее стоит внимательно выслушать. В наши дни жанр автопортрета – явление не слишком частое. Хотя многие наши художники изображали себя в молодые годы, но эти работы выставлялись редко. В.Вейсберг – известный мастер портрета. Многие считают, что у него нет ни одного автопортрета. Но это не так. В 1980-х годах на персональной выставке в Израиле их было целых два, оба написаны маслом на досках небольшого формата в 1940-е годы, были подарены ученику Яну Рейхваргеру и вывезены в Израиль.
У Краснопевцева, известного мастера натюрморта, есть все-таки один автопортрет 1950-х годов, хранится в частной коллекции. Это по-настоящему “Портрет художника в юности”.
У Плавинского, очень мало и редко занятого живым человеком, тем не менее есть два автопортрета – в технике холста-масла и карандашный вариант. Оба написаны в ученические годы.
У Рабина автопортрет с государственной печатью на лице и пятым пунктом – идиомой. Вписан в известную композицию “Паспорт”, по своей идее взывает к Некрасову – “Клейменый, но не раб” (прошу прощенья за невольный каламбур).
У Яковлева множество автопортретов, среди других портретов они самые трагические. Что мог сказать о себе почти слепой художник, пожизненный узник Кащенко?
У Пятницкого был карандашный автопортрет (не цветной) – конкретно-реалистический, с замечательным сходством. Он был сделан в последние годы. Лицо открыто, светло и мучительно-серебристо. Здесь навсегда растаял его внутренний лед, он чувствовался в нем всегда. Всю жизнь он был спрятан внутри себя и открывался только в искусстве. Это прощанье с самим собой. Весь его мир дышал и пульсировал вокруг лица. Густо летали строчки из Пушкина и Хлебникова, оборванные то с начала, то с конца. Они сплетались с леонардовскими чертежами фантастических мобилей, пестрели алгебраическими формулами из тетрадок Эвариста Галуа. Здесь были и собственные строчки: “Будешь любви Галилей, если покинешь меня…” Страшными были здесь нецензурные слова. Это был лучший из его рисунков. Судьба автопортрета сходна с судьбой самого художника. Он был жестоко уничтожен уже после смерти Володи.
Автопортреты-шаржи Ситникова обыкновенно сливались с многолюдной толпой перед величавым Храмом. Известны его комические автопортреты в нескромных сюжетах.
Интересно рассматривать автопортреты Пушкина. Они – достойное доказательство его большого ума. Не в пример Лермонтову он никогда не рисовал себя красивее, чем был в жизни, скорее наоборот. “Красив не был, но молод был”, “Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя”. Он отлично изучил свое лицо. Своим автопортретом, как росчерком, мог подписаться с закрытыми глазами. Это и есть дивный графический автограф. Современники не могли в полной мере оценить Пушкина-художника. Едва ли и сам поэт понимал, насколько опередил развитие современников, крепко понимающих только академическую школу. Он и не предполагал, что гении XX века Пикассо и Зверев повторят сверхскорость его гусиного пера.
Автопортреты Зверева – большая толпа одиноких странников.
В юноше 1954 года виден романтик, мечтатель, нервный любовник жизни, здесь его образ невольно сливается с вечным юношей французской поэзии Артюром Рембо.
В позднейших – никакого романтизма, есть избыток эпикурейства, раблезианский хохот; позже – тоска и усталость.
На выставке Артманежа в декабре 2001г. в галерее "Грааль" арт-директором Садиковой С.Г. был представлен едва-ли не самый ранний автопортрет. Эта акварель дикой силы и громадного таланта, внушающая “священный ужас”. Этот юношеский взгляд может гнуть подковы, двигать горы и крошить людей. Зверев стал и непонятней и трагичней. Яснее, становиться только одно: - какая малая часть таланта питала его творчество в сравнении громадного Дара, полученного от Бога .
Приходится соглашаться с умным немцем Гёте: “Кто-же создаёт одни шедевры?”
Последний автопортрет, написан в мастерской художника Николая Вечтомова за пару недель до смерти. Коля держал зеркало, а Зверев внимательно вглядывался в себя, как оказалось– в последний раз.
Истинным знатоком и ценителем человеческого лица остается художник, как никто дающий понять, что лицо и тело зеркало сложнейшей модели души, их Божественная схема, ключом к ней является кисть живописца.
В Москве Зверев был известен не только как художник, но и как музыкант-импровизатор, любитель поэзии и геронтофил. Про его роман с Асеевой знала вся Москва и сочувствовала обоим. Оксане – за ревнивые дебоши, Звереву – за сердечные страдания.
Оксана Михайловна жаловалась Плавинскому о лете, проведенном на даче у Николиной горы со Зверевым и своими сестрами. Он кормил их борщами по своему рецепту, описанному в трактате “Как готовить обед”: бросить в кипяток кочан капусты целиком (“витамин бьет в гемоглобин”), затем свеклу и картошку. При этом, вооружившись ножом, становился “кубистом” – несколько ловких взмахов, и белый кубик летел в кастрюлю. Свекла, красный кубик – кидалась вслед. Брусок масла в пергаментной упаковке со свистом исчезал там же. Возмущенным дамам объяснял: “Бумагу кушать не надо, зато “микробы – смотри в оба, – в борщ если и попадут, то пропадут”. (Он был одержим гигиеническим психозом – мизофобией.) Вместо мяса бросал сардельки: “Они варятся за 15 минут и борщ тут как тут”. И все это варево с сардельками, бумагой и красной юшкой заставлял есть, подавая пример с ложкой в руках. В этом спектакле сестры принимали участие совсем неохотно, но подчинялись – Зверев не терпел возражений в доме Асеева.
Его деспотизм редко встречал сопротивление, но однажды он нарвался на решительный отпор в доме поэтессы Аделины Адалис (в девичестве Эфрон). Зверев с компанией нагрянул к возлюбленной Брюсова выпить и закусить по-свойски, почитать стихи и поиграть на рояле. Но поэтесса денег не дала и выпить не предложила. А выпить было необходимо. И ничего не оставалось, как запугать и спровоцировать. Зверев был решителен, как Германн из “Пиковой дамы”. Он распахнул окно и прыгнул на подоконник. “Старуха! Если денег не дашь, прыгну с десятого этажа! Будут судить!” Аделина перепугалась, позвонила Алене Басиловой и со слезами умоляла спасти от Зверева. Бася тотчас явилась. Зверев стоял в раме распахнутого окна на широком карнизе и, балансируя руками, пластично топтался на месте, извиваясь и откидываясь, изображая французского мима Марселя Марсо, идущего по проволоке против бешеного ветра. Собутыльники помирали со смеху. Старая поэтесса лежала в обмороке. Басю (борца с алкоголизмом) охватил праведный гнев, и с криком: “Прыгай, сволочь, сию минуту!” – она захлопнула окно. Мнительный Зверев опешил, струсив не на шутку. Он с воплем начал ломиться в комнату, барабаня по стеклу, но с благоразумной осторожностью, боясь его разбить и порезать руки. А Бася крепко держала раму и кричала: “Прыгай, сволочь, сейчас же!” Наконец с помощью соратников Звереву удалось проникнуть в комнату, сначала всунув ботинок между створками рамы. Оттолкнув Басю, он зайцем, в один прыжок оказался у двери и был таков. За ним с топотом, гиканьем и свистом, табуном мустангов, кинулись остальные. Пыль от них еще не улеглась, Аделина пришла в себя, и с героической Аленой они выпили по рюмочке “Абрау-Дюрсо” за изгнание бесов.
Самое удивительное в этой истории – портрет Баси, нарисованный Зверевым вскоре после описанных событий. У нее двухэтажные глаза от непролитых слез. Портретов было несколько и один лучше другого, как ни странно, они общались, как ни в чем не бывало, сохраняя взаимную симпатию и суверенитет (незлопамятны оказались оба).
Зверев и Басилова – раритеты ушедшей Москвы.
В короткой юбке, с летящими волосами, на бешеных скоростях мотоциклетки, Бася гоняла по Москве, и шлейф первых рокеров сопровождал ее всюду. Ей было 15 лет, когда бродильный элемент Эвтерпы ударил в гены, Муза явилась, и мир изменился. В голове, в ритме гонки, засвистели анапесты и хореи, на лету охватываясь рифмой, рождая диковинные метафоры. Она стала кумиром и романтическим символом СМОГа. В своём салоне на Садово-Каретной Алёна была рафлезия - цветок богемы, похищающей сердца. От жены Губанова сходило с ума пол-Москвы. Ее стихи, кипящие темпераментом и артистизмом, покоряли даже упрямых консерваторов. А мэтры 1920-х – 1950-х годов: Крученых, Чуковский, Шкловский и Квятковский (открывший в ее стихах редчайший размер), а также и 1970-х: Светлов, Самойлов, Алешковский и Окуджава - покорились яркой новизне стиха – рукоплескали и пророчили…
Но даже стихотворчество не смогло вобрать в себя всю природную энергию. Живая сметливость, твердая рука и точный глаз обернулись многолетней забавой. Королева зеленого поля владела кием, шаром и лузой с блистательным мастерством. Она производила фурор в бильярдном павильоне сада Баумана, где когда-то прогуливался Чаадаев, “всегда мудрец, но иногда мечтатель”…
С эренбурговской трубкой, в вольтеровском кресле могучим гулом чеканила она свои ритмические стихи. Такой я увидела ее в случайных гостях в 1960 году. Ей было 17 лет. Мальчики лежали у ее ног, как венок сонетов…
Читает ли она стихи, говорит ли прозой, рождаются лексические панорамы, полные ослепительного огня страстей.
Ее гражданская позиция не изменилась, она и сегодня нонконформист. От советской власти её спас Морфей, она его проспала, поменяв ночь на день, как ночная красавица Евдокия Голицына - возлюбленная Пушкина.
И сегодня – ни одного поклона в сторону издательств, никаких соглашений с общим течением купленой культуры. Результат? Сенсорный вакуум… иных уж нет, а те далече… Зато она умеет смеяться в страшное лицо реализма… “Я орел, я летаю одна…”
…Зверев был трудный человек, часто невыносимый. Чем больше талант, тем меньше он предназначен для спокойных радостей обывательской жизни. Подобно шестирукому Шиве: чем более он создает, тем более ему необходимо разрушать. Это прежде всего касалось его самого. Себя он разрушал ежедневным алкоголем.
В гостях он мог выхватить из стеллажа книгу наугад и, раскрыв, смачно плюнуть, захлопнуть и поставить на место. Он мог топтать хлеб ногами, что невозможно вообразить, зная его крестьянское происхождение и беспощадную бедность детства и юности. Я наблюдала его в самых безобразных мизансценах. Но однажды ему удалось “поразить мое воображение”. Он приехал в Беляево с большой компанией к моей соседке. Шумные гости засиделись до поздней ночи, и уехать из нашей тьмутаракани было нереально. Плавинский тоже был в запое и ночевал в мастерской, я была с дочерью одна, к тому же на сносях.. Моя подруга просила пустить всех переночевать. Ее муж Коля был любимым учеником академика – химика П.А.Ребиндера. Имея определенно химический профиль, он лояльно относился к богеме, но, быстро от нее уставая, был крайне раздражен веселыми гостями и перед работой имел естественное желание выспаться. Все явились ко мне. Их было не меньше десятка. Слава Богу, пить было нечего и все утомленные хотели только спать. Удивительно, но именно Зверев оказался самым трезвым. Мы стали сооружать на полу спальные места, и все полегли, заняв обе комнаты. Закрывались шубами, ковриками и чем попало. Втроем мы просидели на кухне всю ночь. Анатолий Тимофеич оказался запасливым. Как у Василия Кирилловича Тредиаковского, в моём доме не нашлось “ни корки хлеба, ни полушки денег”. В холодильнике было пустынно, как в Лувре, где в гулком зале висит одинокая Джоконда – у меня ее заменяла ополовиненная бутылка постного масла. Артистично-бережно Толечка вынул из кармана два бутерброда с заветренным сыром, перевязанных бинтом, – они пришлись очень кстати. Мы пили чай “ белая роза-белая ночь”, то есть без заварки и сахара, курили, читали стихи, в том числе и Пушкина. Я бросила реплику: “Пушкин – это наше все” (за сто лет она стала банальной – бедный Аполлон Григорьев!). Играя в шашки, Зверев, делая очередной ход, сколачивал рифмой национальную аксиому:
• Пушкин – это наше все,
• Пушкин – это не все наше
• Пушкин – это наше не все,
• Пушкин – это все не наше.
Лена тотчас подкинула траурную строчку Жуковского: “Солнце нашей поэзии закатилось”, – двигая дамку, Толечка категорически заявил:
“Солнце нашей поэзии НЕ закатилось – ФУК!!!”
Зверев – человек моментальных реакций, ему был чужд аутизм, он мгновенно включался в контакт с кем угодно и, если не оказывался сильно пьян, бывал обаятелен и уморительно остроумен.
Он тогда упомянул, что когда-то давно сделал большой портрет Пушкина.
Всем было известно, что Лермонтова он считал первым поэтом, но “Евгения Онегина” Анатолий Тимофеевич знал, как свой карман, т. е. от начала и до конца наизусть.
Этот большой портрет Пушкина (написан в 1963 г. в техники масла) я случайно встретила в коллекции астролога Ш.М.Шихвердиева через тридцать лет и сразу его узнала – в этой книге он публикуется впервые.
…За стеной слышалась симфония храпов. Едва уловив чуть слышный стон или бормотания, Зверев шел в комнаты и заботливо укрывал разметавшихся собратьев, чтобы не простудились, приносил попить водички, словом, как малым детям, всячески проявлял отеческую заботливость. Мы просидели до утра. Едва рассвело, Зверев поднял свою команду и организовал “чай”. Вся компания отправилась восвояси. С Леной Ребиндер мы смотрели из окна, как гуськом растянулась цепочка наших ночных гостей. Зверев был замыкающим. Втянув голову в куцый воротник, с кепочкой набекрень, он прикуривал на ветру.
На память остался неоспоримый свидетель – небольшой рисунок зверевской лошадки 1969 года…
------------------------------------
Курносая студенточка на выставке Зверева в горкоме на Маленькой Грузинской, зажав в руке последний трояк, пунцовая от смущения обратилась к мэтру:
- Анатолий Тимофеевич, нарисуйте, пожалуйста, мой портрет, у меня есть три рубля.
- Садись, старушка, давай трёшку.
Девушка сидела на краешке стула и не мигая смотрела на артиста-виртуоза. Их окружала толпа зрителей. Наэлектризованный вниманием любопытных Зверев вдохновенно махал мокрой тряпкой по листу полуватмана, размазывая акварель, царапая бумагу ногтями, похохатывая и поплёвывая минут пять, не больше. В углу справа крутанул кудрявый вензель автографа “А.З”. Готовый портрет вручил оробевшей модели. Её круглое личико вытянулось а узкие глазки округлились, голосок дрогнул.
– Анатолий Тимофеевич, ОНА на меня совсем не похожа. Это не Я!..
Зверев умел быть афористичен и осадил взбрыкнувшую модель:
- Старушка, не сомневайся, если ТЕБЯ нарисовал Я, значит это ТЫ!!!
_ _ _
Наташе Аренд-Беляевой пришлось как-то транспортировать пьяного Зверева в такси. Водитель оказался Фомой Опискиным, то есть большим резонером. Он решился поучить Анатолия Тимофеича прописным истинам. На что Зверев отвечал: “Старик, das ist zwar richtig, aber nicht mehr wichtig*”. Он любил немецкие реплики со школьной скамьи и памяти своей не пропил.
* “Это хотя и правильно, но уже не важно” .
Когда зверевского "Петуха" напечатали в "Огоньке" вверх ногами, приняв его за абстракцию, Наташа Шмелькова хотела жаловаться в ООН, не знаю, чем кончился конфликт.
По телевизору видела фестиваль ново-русских интерьеров. Вдруг, неожиданная встреча - разглядела зверевскую лошадку над роскошным камином....
Зверев – единственный герой андеграунда, въехавший победителем в третье тысячелетье в школьном дневнике, над двойками недорослей. Его портрет красуется вместе с Чуковским, Михалковым, Пугачевой и другими звездами XX века.
АНАТОЛИЙ ЗВЕРЕВ
И ты уступаешь место другим не только потому, что ты слаб, но и потому, что не представляешь ясно этого места.
На меня повлиял Леонардо да Винчи, а на тебя – я. А ты повлияешь, наверное, на другого. И это называется “волною морскою”.
А помнишь ли ты себя с пеленок, соленый помидор, тореадор?
* * *
ВАЛЕНТИН ХРОМОВ
Дирижер из Третьяковки
Слышал, что мой старый друг Н. Н. Вильямс, живущий где-то в Америке, тиснул в “Континенте” трагикомическую историю “Алкоголики с высшим образованием”. В ней я фигурирую под фамилией Зверев.
Странно. Разве он не знал, что есть такой художник? Да еще мой близкий знакомый? Умышленная путаница? Собирательный образ?
Не очень я похож на знаменитого ныне Анатолия Тимофеевича Зверева… Он был неповторим и в жизни, и в искусстве. И все же общее есть: это некоторые внешние поступки и привычка пить зверски.
В середине 1950-х увидел его за столом в доме Александра Харитонова на Плющихе. В обычной здесь компании художников – Дмитрий Плавинский, Михаил Кулаков, Игорь Куклес, Юрий Царев – Зверев был на своем месте.
С чего веселились? Удачно сбегали к старику Бакшееву за лефранковскими красками? Василию Николаевичу уже за девяносто, мастерская его рядом – в Ростовских переулках. Продали картинку за две бутылки у Смоленского гастронома?
Встретили ценителя живописи с червонцем в кармане?
– Любовь Попова, – говорит Зверев, – делает из холста ситец. Дура баба! Из холста надо парчу делать… Пусть с ней живут Сарабьянов и Цырлин. Я найду себе бабу посимпатичней…
Кому-то эти слова покажутся бредом. Попова умерла в 1922 году. Но ведь бутылок было много. Хотя причем здесь бутылки?
Через день-другой встречаю его в Третьяковке. Она была для нас – дом родной! Намерзнешься зимой. Туда. Погреться. Контролеры знали. Смотрители здоровались.
Служители были еще старой закваски. Скажем, вбежит толпа шумных иностранцев в зал икон. Смотрительница поднимается со стула и шепотом кричит: “Силянс!” Иностранцы – на цыпочки.
Третьяковки без Зверева не бывало. Как зайдешь – он там.
Непонятно, что делал в залах. Рисовал редко. Чаще был добровольным экскурсоводом. Особенно любил показывать девушкам “Богатырей” Виктора Васнецова. Слушают его серьезно, открыв рты. Но подождем немного. Сейчас они фыркнут и разбегутся.
Была в Третьяковке выставка Репина, где решили показать кое-что давно не выставлявшееся. Висел огромный холст. “Государственный совет”. Довольно чинно.
С Феликсом Евгеньевичем Вишневским рассматриваем этюд. На нем – кочан капусты. Написан мастерски. Культура мазка.
Вдруг – толчок. Между нами вклинивается Зверев. Невозмутимый Феликс разгибается, прячет лупу в карман, ретируется. А Толя замирает перед этюдом. Сжимает кулак, оттопырив большой палец в жест “во!” и начинает этим пальцем делать круги, повторяя движения репинской кисти. Стоит и дирижирует перед картиной – и ничего вокруг не видит. Кажется, он пишет сам, а не повторяет написанное. Движения четки, выверены. Сам я тоже повторяю их глазами и дрожью пальцев. Испуганная смотрительница подбегает к Звереву и замирает. Так и стоит обомлев, не произнося ни звука. Потом спрашивает: кто этот сумасшедший?
Встречал его тыщу раз. И все случайно. Никогда не обменивались адресами и телефонами. Были ли они у нас? Расставаясь, говорили “пока!”, если могли выговорить.
Однажды путешествовали по Москве несколько дней. Сменили две-три квартиры. Зарплата моя иссякла. Вывернули и выгребли карманы, сдали бутылки, что-то заняли и отправились на футбольный матч. На трибуне я пел что-то веселое. Мало кому понятное. “Многая лета, многая лета, многая лета тебе, полковник Пал Мелетер”. Но все кончилось хорошо – в вытрезвителе. На моих изумленных глазах страж откалывает булавку внутреннего кармана зверевского пиджака и достает увесистый сверток денег…
Это не значит, что художник был жадным. Отнюдь. Он был аккуратист, несмотря на частую (но не постоянную) внешнюю неряшливость. Деньги ему были нужны для чего-то важного. Скажем, на краски. Вот он и берег их даже тогда, когда ходил на бровях. Аккуратность помогала ему выжить в трудных ситуациях и прекрасно-расточительно писать.
Как четко – один к одному – были разложены тюбики на полу его квартиры в Свиблово.
Еще был жив поэт Николай Николаевич Асеев. Еще играл на бегах по справочникам – делал ставки, не выходя из своей квартиры. К нему мы заглянули как-то со Зверевым – за полсотней. Супруга поэта Оксана была симпатична, мила несмотря на года – простодушна, как ребенок. Правда, может быть, не совсем так уж…
С 1963 г. она стала вдовой. В этом качестве ее не видел. Но у Толи были другие возможности встретиться с ней. Например, у сестры – художницы Марии Синяковой. Ее мастерская возле Никитских ворот посещалась “левыми” художниками.
Роман и есть роман. Не наше дело. Но он оказался делом заботливых Оксаниных сестер, которые проявили непохожую на них чопорность. Слишком боялись за репутацию вдовы известного поэта. А художнику, думаю, много крови попортили.
Теперь, когда вижу женские портреты свободного зверевского письма – даже если на меня глядит жгучая брюнетка, даже если портрет написан в пятидесятые годы, когда он вдову не знал, – все равно узнаю ее. Вот и получается, что Муза – не данность. Не слетает она к творцу. Он сам создает ее.
В последний раз видел его из окна троллейбуса. Было это у Пречистенских ворот. Он стоял на тротуаре, там, где раньше был дом В. И. Сурикова, а сейчас чернеет монумент Энгельсу. Своим видом или аурой, “роением воздухов”, ритмом расположения фигуры в пространстве он отличался от всех пешеходов, не сопрягался с улицей. Зверь-человек.
Он держал под мышкой большой кочан капусты, с достоинством и значением его обхватив. Так не держат даже астраханский арбуз. Это был не какой-нибудь жалкий вилок, а настоящий, может быть с глухим внутренним скрипом кочан. Шедевр природы. Лопоухий, правда. Надорванные листья растрепанно свисали из-под рукава пальто.
Троллейбус дернулся. Еле удержался на ногах. Оглядываюсь. Зверев, верно, уже перешел улицу. На тротуаре белел упавший лист капусты. Летошный снег…
Вскоре узнаю: Зверев умер…
* * *
Пушкин отметил бытность странных сближений в жизни. Он сочинял легкомысленного "графа Нулина" в то же самое время, когда его друзья роковым образом гарцевали на Сенатской площади. Его поразила одновременность столь разных событий, единая плоскость времени, обнаружившая хронологический палимпсест .
Я тоже была поражена, прочитавши новеллу Вали Хромова о А.Т.Звереве, "странным сближением".
Незадолго до того мне была рассказана история одного зверевского портрета. Две молодые девушки ждали его в одном неказистом домишке, под стенами Зачатьевского монастыря, что расположен близ метро Кропоткинская, для сеанса позирования будущих портретов, .... Зверев стоял на пороге в кособоком пальто, мятой кепке и с большим кочаном капусты. Решительным шагом подошёл к столу и положил лохматый кочан - "шедевр природы" - на скатерть. Во всей своей мощной красе, он смотрелся, как громадная зелёная роза. Анатолий Тимофеевич не изменил себе, из утомительного сеанса устроил весёлое шоу. Он рвал сочные листья, свёртывал трубкой, макал в разведённые краски и размазывал по бумаге, одновременно жуя и похрустывая, хитро поглядывая на модель. Портрет получился свежий и сочный ( слева - тот самый портрет - прим ред. ).Все были в восторге. Нетрудно теперь догадаться, что из окна троллейбуса Хромов видел Зверева с капустой, направлявшегосяименно в тот дом Екатерины Михайловны Голицыной-Перцевой, где одна из моделей была женой её внука,
Правда здесь видна не столько одновременность, сколько последовательность событий, но и здесь уместна легкокрылая реплика поэта: "...бывают странные сближения..."
 

Назад к списку

Поиск

Письмо автору
Карта сайта
 1
eXTReMe Tracker