Женская поэзия

Борисова Майя

Оригинал материала находится по адресу:
http://www.krasdin.ru/2001-3-4/s002.htm
Опубликовано: "ДЕНЬ и НОЧЬ". Литературный журнал для семейного чтения, N 3-4, 2001 год.




 

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ЕДВА  РОДИЛСЯ — УЖЕ  ПОД  СУДОМ.

История — не чета прочим наукам. Прочие науки, подвергнутые процессу исследования, остаются спокойными и в известном смысле доброжелательными. Невозможно, например, заявить, что некая инфузория предстала перед судом биологии. Или же геометрия ... не выносит ведь она обвинительного приговора параллельным прямым, даже если выясняется, что где-то в запредельном пространстве они все-таки способны пересечься. А география? Она абсолютно спокойно занимается своими океанами и пустынями.

Зато как часто мы слышим выражение — “суд истории”! И все потому, что с историей шутки плохи! Даже время, которое, вроде бы, не зависит ни от кого и ни от чего, когда дело касается этой науки, выполняет при ней роль подручного. Оно “расставляет по местам” людей и события. Иными словами, усаживает их рядком на скамью подсудимых. После чего история с непроницаемым видом принимается судить да рядить, карать и награждать: это-де явление — прогрессивное, а это — реакционное. Тут — победа, а тут — поражение. Некто — герой и гордость человечества, а вот этот, наоборот, злодей, и да будет проклято во веки веков его имя.

Слава  Богу, приговоры не всегда окончательны  и могут быть обжалованы. И праведник получает возможность очиститься от ложных наветов, ловкий негодяй может быть разоблачен. Ведь то и дело всплывают новые документы, открываются ранее запечатанные архивы, отыскиваются дневники. Тогда истории приходится извиняться: “Промашка вышла... С кем не бывает...”

Есть, правда, сила, перед которой история просто пасует. Это бессмертные произведения гениев. Ведь, например, все знают, что Сальери отравил Моцарта, все верят тому, что рассказал Пушкин в одной из своих “Маленьких трагедий”.

И репутацию Бориса Годунова в общественном мнении предопределили два наших национальных гения: писатель и историк Николай Михайлович Карамзин и опять же — Александр Сергеевич Пушкин...

Майским днем 1591 года в городе Угличе принял неожиданную смерть  девятилетний царевич Дмитрий — сын Ивана Грозного. Он, согласно существовавшему порядку престолонаследования, мог когда-нибудь претендовать на российский трон. Борис Годунов был тогда правителем при болезненном и слабовольном царе Федоре Иоанновиче. Но ни для кого не было тайной, что Годунов только мечтал, как бы самому стать русским царем. Вот и бьются исследователи над вопросом: что послужило причиной смерти царевича? Роковое стечение обстоятельств или хладнокровно обдуманное убийство?

Карамзин решил однозначно: убийство! И в своей “Истории государства Российского” написал об этом даже не столько с дотошностью историка-исследователя, сколько со страстью художника. Однако, Карамзину безоговорочно поверил Пушкин, посвятив его “драгоценной для россиян памяти” историческую драму “Борис Годунов”. И вот эта-то драма знакома в России любому мало-мальски образованному человеку. Кто читал ее, кто видел театральную постановку этой драмы, кто оперу Мусоргского слышал...

Историки перелопачивают сотни документов, отыскивая доказательства в пользу той или иной версии. А для всех остальных Борис Годунов сам признался. Ведь он в монологе своем говорит о том, что в глазах у него “мальчики кровавые”, именно он восклицает: “Да, жалок тот, в ком совесть не чиста!” И мы этому верим... Художественный гений Пушкина нас убеждает.

Тут мы подходим к главной теме этой книжки. Ведь какими фактами оперируют те, кто утверждает: не было убийства, а было роковое стечение обстоятельств? Прежде всего они исследуют личность мальчика. Оказывается, царевич Дмитрий был болен эпилепсией. У него случались тяжелые припадки, и во время одного из них он  напоролся на нож, которым играл. Плохая наследственность! Дальше — больше: плохая эта наследственность проявлялась и в характеристике Дмитрия. Он был жесток, в отца. Так что еще не известно, как бы он правил Россией, если бы ему удалось сесть на престол.

Что же получается? Ребенок еще не успел совершить никакого деяния да еще и погиб мученически, а перед лицом истории он — подсудимый?

А все потому, что он царский сын. А дети царей, королей, вообще — царствующих особ, во всех странах, где власть передается по наследству, это дети — с особенной судьбой. Все у них происходит не как у простых смертных.

Начнем с момента рождения. Появление на свет младенца  в различные времена и в разных странах сопровождалось определенными ритуалами, церемониями. При всем их различии, существовали и некоторые общие правила. Везде и всегда событие это было интимным, людям посторонним  делать тут было нечего.

А теперь постараемся представить себе Францию конца ХVШ века, дворец короля Людовика ХVI. Король и его жена Мария-Антуанетта надеются наконец-то обрести наследника. У них есть ребенок, девочка, но что такое девочка? Царствующим особам  нужен мальчик, наследник...

Итак, в королевской спальне на широком и роскошном ложе в родах мучается Мария-Антуанетта. Она чуть ли не в кровь кусает свою надменную “габсбургскую”  нижнюю  губку, чтобы сдержать стоны и не опозориться перед целой толпой народу. Кроме врача, ближайшей подруги и гофмейстерины двора, готовой по этикету принять царственного малютку , в спальне, вокруг постели, в креслах, сидят члены королевской семьи — их человек двадцать. Тут же, уже не в креслах, а на стульях, расположились представители высшей знати и члены Королевского Совета — приплюсуйти к двадцати еще полсотни. В ожидании события вся компания переговаривается, лакеи разносят лакомства и напитки. Конец марта, тепло, на улицах Парижа каштаны уже готовы раскрыть свои пятипалые ладошки. Но окна плотно закрыты, в покоях духота, запах пота, терпких духов...

Как только страдания королевы достигнут наивысшего предела, и лейб-медик традиционно произнесет “королева рожает”, во дворец хлынет толпа народа. Ведь, по старинному обычаю, каждый подданный имеет право присутствовать при монаршьих родах и убедиться собственными глазами, что все в порядке, и в королевской колыбели лежит не подкидыш какой-нибудь, а законное дитя. Так что в спальню набьется еще сотни две зрителей. А мальчишки-трубочисты даже на каменные трубы взберутся и радостно вопить станут, что у них самые лучшие места, откуда все видно, как на ладони!

Чувствуете? Человечек еще на свет не появился, а пресловутый “суд истории” уже начеку...

Родился мальчик, нареченный Луи Шарлем. Судьба обошлась с ним жестоко. Когда ему исполнилось восемь лет, решением революционного суда был казнен его отец, решением революционного трибунала была обезглавлена мать. К тому времени ребенок уже воспитывался в семье сапожника Симона, куда его определили новые власти. Десяти лет от роду его не стало.

Пойдем дальше. Будучи рожден на свет Божий, обычный ребенок идет обычным путем по ступенькам возраста. Вот он – младенец с соской, вот — малыш с игрушкой, вот — отрок с обязанностью учиться. Для царского отпрыска понятие возраста весьма относительно.

Рождается, например, у русского царя Федора Иоанновича, кровного брата царевича Димитрия, и жены Федора Ирины, сестры Бориса Годунова, уж такая долгожданная, такая вымоленная у Бога девочка. Крестят ее Федосьей. Так вот, о чем главная забота семьи? О здоровье дочери, о ее развитии? Нет, главная забота — о женихе. Федосья — последняя прямая наследница. Если ее удачно выдать замуж, ее муж может претендовать на русский трон. А если он станет царем, то Федосья — царицей. Между тем, “невесте” едва-едва сравнялся годок...

И возникает план. С точки зрения рядового человека — бредовый, но поскольку речь идет о царственном дитяти, то вроде весьма разумный. Австрийскому императору по секрету, через посла, передано предложение: прислать в Московию мальчика-принца. Лет десяти — двенадцати. Он будет здесь жить, обучится русскому языку и местным обычаям, со временем, Бог даст, женится на царевне Федосье и станет править Русью. Однако, бедная Федосья вскоре умерла...

Вообще ранние сговоры были в обычае царских и королевских дворов. Августейшие дети и детства-то настоящего не знали. Они с пеленок становились частью государственного механизма, с самого раннего возраста вынуждены были подчиняться суровым законам дворцовой жизни и правилам этикета. Вспомним знаменитые портреты юных инфантов и инфант кисти европейских художников Веласкеса, Ван Дейка. Крошечные бледные девчушки одеты в тяжелые атласные или парчовые наряды, худенькие плечи их обнажены... Надменные мальчишки в щегольских, шитых золотом и драгоценными камнями камзолах, а то и закованные в рыцарские латы. Маленькие человечки, играющие непосильные для них взрослые роли...

Но бывало и совсем наоборот. Из политических соображений царственный отпрыск как бы надолго “консервировался” в роли ребенка. У знаменитого Наполеона Бонапарта и его второй жены, австрийской принцессы Марии-Луизы, родился сын. Его имя — Жозеф Франсуа Шарль Бонапарт. Но с легкой руки французского драматурга Эдмона Ростана, написавшего некогда о сыне Бонапарта чрезвычайно популярную пьесу, его стали называть “орленком”. Могущественный отец даровал малышу титул Римского короля. А художник Лоуренс изобразил его с “бильбоке” в пухлых ручонках. Игрушка эта представляла собой палочку, на палочке — чашечку, к которой на длинной нитке привязан был шарик, так, чтобы его можно было подбрасывать и ловить чашечкой. На портрете Лоуренса этот шарик являл собой земной шар в миниатюре.

Однако судьба не дала “орленку” ни римского трона, ни тем более владычества над миром. Всю жизнь прожил он при дворе деда, австрийского императора Франца I, врага и ненавистника Бонапарта. Несчастный мальчик мучился и терзался, сердце его разрывалось от любви к деду и отцу, двум непримиримым врагам, которых он боготворил.

В памяти людской “орленок” так и остался мальчиком. В пьесах Ростана его роль играли не молодые актеры, а актрисы-травести, подчеркивая детскость, отроческую хрупкость “орленка”. Между тем, Жозеф Франсуа Шарль прожил на свете двадцать один год.

На рубеже IХ и Х веков царствовал в германских землях некий король Людовик. Короновали его в шестилетнем возрасте, поэтому правили вместо него архиепископ Гаттон и саксонский герцог Оттон. Шли годы, но опекунам вовсе не хотелось терять обретенную власть. И, видимо, не без их влияния за Людовиком навеки закрепилось историческое прозвище “Дитя”. К слову сказать, не самое плохое. Среди средневековых правителей Людовиков можно встретить не только Святого и Благочестивого, но и Толстого, Ленивого, даже Косноязычного. А Людвик Дитя — очень даже ласково звучит... Тем более, что и прожил он на свете недолго: восемнадцать лет.

В представлении людей средневековья восемнадцать лет — возраст не такой уж и малый. Да и в более поздние времена — тоже... В этом возрасте, например, Карл ХII сумел наголову разбить войска российского императора Петра I под Нарвой. Можно предположить, если бы Карл не оказался столь искусным полководцем и не победил Петра, то и Петр так быстро не осознал необходимости коренных реформ в России, то есть  в конце концов не стал бы Петром Великим...

В старину дети умирали часто. Говорили: “Бог дал, Бог и взял”. Королевские дети исключения не составляли. Знаете, сколько детей было у Петра I? Одиннадцать! Среди них — два Петра, две Натальи. В живых осталось трое: злосчастный царевич Алексей от первой жены Евдокии Лопухиной и две дочери-цесаревны от Марты Скавронской, ставшей царицей Екатериной I: Анна Петровна и будущая императрица Елизавета Петровна.

Детские болезни и немощи водились как в хижинах, так и во дворцах. Врачевание в старину основывалось не столько на научных знаниях, сколько на верованиях и предрассудках. Да и лечить августейшее дитя было страшновато: хорошо, если с Божьей помощью выздоровеет, а как — нет? Тут лекарю и головы лишиться недолго.

Но главная опасность для царственного отпрыска исходила не от хворей. Зачастую своим появлением на свет он преграждал путь к трону кому-то другому. Убрать с дороги малолетку куда безопасней и проще, чем воевать со взрослым. Вот почему история жизни европейских принцев и королевичей, умерших в младенчестве и отрочестве, изобилует мрачными загадками...

 Но Европа Европой, а нам, русским, ближе, конечно, наши, российские дела. Герои этой книжки — дети, мальчишки, носившие простые русские имена. Если называть их с почтением, подобающим их высокому положению, это — Димитрий Иванович, Федор Борисович, Петр Алексеевич, Алексей Николаевич, Иван Дмитриевич. А поскольку самому старшему из них к моменту гибели едва исполнилось шестнадцать, мы, наверное, имеем право говорить о них как об Мите, Феде, Петруше, Алеше, Ванечке.

Все они, по сути, жили под сенью шапки Мономаха, которой короновали на Руси правителей. Двух из этих мальчиков венчали ею на царство. На трех шапку эту мысленно примеряли родители. И ни одному не принесла она счастья.

 

ИГРА В  “НОЖИЧКИ”

Повествование о царевиче Димитрии — сыне Ивана Грозного.

 

Тиранство — тяжкий недуг

Царь Иван IV  был самым настоящим тираном. Он безусловно представлял собой крупную историческую личность. Он вел войны и издавал законы, изменял форму государственной власти. При нем были завоеваны Казанское и Астраханское ханства, присоединена к небольшой Руси огромная Сибирь, его повелением строились города. Что из этого оказалось для потомков полезным, что вредным, самому царю Ивану Васильевичу Грозному знать было не дано, да и нам судить не просто.

Но все эти деяния вершились через такую кровь, через такое множество казней, пыток, насилия и разорений, что даже то, что шло как бы на пользу или во славу отечества, повергало народ в ужас и уныние.

Лет до тридцати царь Иван пытался жить и действовать в согласии с Божьими и людскими законами. А спустя какое-то время как с цепи сорвался. Этому было много причин. Заняв трон в семилетнем возрасте, Иван неминуемо попадал в зависимость то от одних, то от других советчиков. Последующие советчики оговаривали и порочили предыдущих, внушали царю, что-де раньше им вертели, как игрушкой. Царь прогонял от себя, а позже и казнил прежних советчиков. Но и последующим не слишком доверял.

В тридцать лет он овдовел. Первой женой Ивана IV была дочь вдовы из рода Захарьиных Анастасия Романовна. Это имя следует запомнить, точнее, даже не имя, а отчество. Пройдет полвека, и оно, превратившись в фамилию, обозначит собой царскую династию, которой суждено править Россией целых триста лет. Но это потом...

Анастасия оказалась для молодого государя счастливой находкой. Она,  как добрый ангел, хоть как-то усмиряла бешеный нрав мужа. При ее жизни монарха окружали преимущественно здравомыслящие и не слишком кровожадные люди. Но к концу короткой жизни Анастасию начало томить нездоровье, последний их сын Федор родился слабым и телесно, и душевно. Тут еще случился в Москве сильнейший пожар, по всему Кремлю гудело пламя и летали горящие головни. Царицу вывезли в пригородную, как теперь говорят, резиденцию. Но это не помогло, испуг усилил болезнь, и Анастасия Романовна скончалась, оставив двух сыновей: Ивана и уже упомянутого Федора.

А царствование Ивана IV приобрело черты, которые Николай Карамзин в своей “ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО” отмечает горестными названиями разделов: “Начало злу”, “Первые казни”, “Ужас в Москве”, “Вторая эпоха казней”, “Третья эпоха убийств”, “Четвертая, ужаснейшая эпоха мучительства”, “Пятая эпоха душегубства”, “Шестая эпоха казней”... Это за двадцать четыре года!

Кровь лилась рекой. Казнили по подозрению, по доносу, казнили семьями, родовыми гнездами. Для наведения порядка, как он его понимал, Иван IV создал особое опричное войско. Ездили здоровенные молодцы по московским улицам, и все живое торопилось спрятаться от их безжалостных и жадных глаз. К седлу у каждого всадника приторочены были высушенная собачья голова и метла: знак того, что он готов загрызть любого царского недоброжелателя и вымести из русских земель всех внутренних врагов.

Ко всему сказанному, жила в царе Иване извращенная склонность к театральной игре. Господи, сколько чудовищных пьес поставил он на многострадальной сцене, имя которой — русская земля. И от престола отрекался, сажал на трон крещеного татарского князя Симеона, перед которым сам на коленях стоял и других заставлял. И своих разбойников-опричников объявил монашеским братством, основал в подмосковной Александровской слободе шутовской монастырь, назначил себя настоятелем, игумном.

Неистовство владело им и в грехах, и в покаянии. Натешив себя зрелищем пыток и казней, развратом, пьяным разгулом, царь отправлялся на богомолье в дальние монастыри. Там ел-пил только хлеб и воду, молился, простаивая на коленях ночи напролет, колотясь о каменые плиты лбом. Не ясно, чего во всем этом больше: душевных мук или игры, разнузданности или тайной душевной болезни...

Вообще-то, с юности царь Иван отличался богатырским телосложением и внешне производил впечатление очень здорового человека. Однако гнездились в нем тайные телесные и не только телесные недуги. О некоторых стало известно только в нашем столетии, когда наука начала ставить диагнозы по костям и черепам давно умерших людей. Тут и выяснилось, что некоторые странности поведения царя, которые раньше объяснялись исключительно врожденными особенностями его характера, на самом деле были вызваны болезнью.

Все современники отмечали прямо-таки дьявольскую гордыню Ивана IV. Он держал голову прямо, не склоняя ее ни перед Богом, ни тем более — перед людьми. Так вот, он не мог склонять голову по чисто физическим причинам! У него в шейном отделе позвоночника образовался какой-то отросток, который позвонки скреплял намертво. Потому в покаянных молитвах своих царь расшибался в кровь. Там, где другой, согнув шею, касался лбом пола или прижимался к нему, Иван Васильевич вынужден был колотиться с размаху...

 А уж сохранить душевное здоровье при таком образе жизни — просто немыслимое дело.

В каком-то смысле Ивану IV повезло: он правил в России, а не в западной Европе, где прозвища правителям давали без всякого почтения. В историю вошли Пипин Короткий, Бернард Волосатый, Иоанн Безумный. Русский же народ лишь тайком, шепотом называл своего государя Мучителем. В истории же Иван Васильевич остался с почтительным именем: Грозный. А не Бесноватый, например... И не Кровавый...

 

 Жены, сыновья: одного сына убил, другого породил

Принято думать, что многоженство в обычае мусульманского Востока. У турецкого султана какого-нибудь, у персидского шаха... Только они содержали гаремы... Христианину же, особенно православному, положена одна жена, и жениться во второй или третий раз он может только овдовев.

В разгульных пирах Ивана Грозного заставляли участвовать силой пригожих девиц и молодых женщин разного звания, и что уж там с ними вытворяли пьяные царь и его приближенные — одному Богу, вернее, черту известно. Но царь Иван, как мы отмечали, очень любил театральность в жизни. А что может сравниться с таким красочным спектаклем, как женитьба! С выбором невесты, пышным свадебным обрядом...

Второй брак царя заключен был спустя год после смерти Анастасии Романовны. Тут еще все было законно и прилично. Дочь черкесского князя Темрюка перешла в христианскую веру, получила имя Мария, была “венченной царицей” и прожила с царем восемь лет, оставив по себе не очень добрую, но по крайней мере пристойную память.

А позже смотрины и женитьбы начали сменяться, как кадры безумного видеоклипа. Марфа Собакина... Знаменитая “царская невеста”, судьба которой послужила сюжетом нескольких пьес и опер. Была выбрана из полутора тысяч девиц: одна другой краше. Но сразу после венчания скоропостижно скончалась. Тайна...

С четвертой женой, Анной, царь вскоре развелся и заточил ее в монастырь. С пятой, тоже Анной, тоже вскоре развелся. Появилась еще одна — вдова дьяка, красавица Василиса Мелентьевна. Опять ненадолго, и след ее затерялся на дорогах истории.

Церковь, не благословлявшая брака далее четвертого, уже только молитвой смиренно отмечала очередное супружество монарха. Царицами эти жены не объявлялись, родня их не входила в число царских приближенных. Впрочем, это зависило и от самой родни.

В 1580 году, когда исполнилось ему пятьдесят лет, Иван IV ввел во дворец последнюю супругу, седьмую по счету: молодую красавицу (других он и не брал!) Марию — дочь сановника Федора Федоровича Нагого.

Необычные свадебные торжества состоялись в знаменитой Александровской слободе. Одновременно с отцом вступал в брак его старший сын Иван. Женился он уже в третий раз, две разведенные жены его томились в монастырях. Ивану Грозному такое совпадение было не в диковинку: он  уже праздновал одну из собственных свадеб день в день с младшим сыном Федором, когда тот женился на Ирине Годуновой. Теперь брат Ирины, царев родственник Борис Годунов, был дружкой юной Марии. А дружкой самого царя был боярин Шуйский Василий Иванович. Казалось бы, какой интерес в этих подробностях? А интересно то, что за свадебным столом сидели враз три русских царя! Спустя восемнадцать лет на престол воссядет Борис Годунов, семь лет будет длиться его правление. И четыре года просидит на царском престоле Василий Иванович Шуйский.

А пока что Мария Нагая полноправно или не очень полноправно становится супругой русского самодержавца. Вот ее-то родня — отец и, главное, дядья, двоюродные братья — они-то не намеревались упускать выпавшего на их долю случая. Смекалистые, жадные, как молодые волки, они готовы были отхватить любой кусок: должность, вотчину, деньги. Примерялись ли к царскому трону? Поначалу разве что в мечтах.

Ивану IV законно  должен был наследовать старший сын, дввадцатисемилетний Иван — в известной мере копия отца, не только его единомышленник, но и сотрапезник, собутыльник на пирах. И свадьбу свою последнюю Иван сыграл на пару с отцом. И характером походил на него. В их отношениях то и дело, как говорится, коса находила на камень, кресало ударяло о кремень — только искры летели! Приближенные в один голос хвалили  сына перед отцом, поздравляя его с таким достойным продолжателем рода. И допоздравлялись, как мы увидим позже...

Второй сын, Федор, был человеком слабым, мягкосердечным. Может, и на самом деле придурковатым, а может, оборонявшимся таким образом от грозного отца. Бродит Федор по кремлевскому двору со своей вялой улыбкой, церковные службы выстаивает, в своих хоромах молится, на храмовую звонницу поднимется — в колокола звонит, спустится — нищих копеечками оделяет... С какой стороны ни подступись к нему, он под Божьей защитой. Блаженный, не от мира сего... Но при Федоре есть его законная жена Ирина Годунова. А у Ирины есть брат Борис, которого стали на базарах и в лавках называть “царем Борисом” задолго до того, как он и вправду им стал.

Нет, понимали Нагие, что даже если их дочка-племянница-сестричка незамедлительно подарит своему державному старику-мужу наследника, то возвести его на трон — дело почти безнадежное.

И тут происходит событие неслыханное, злодейство, уму непостижимое. Разумется, царю Ивану приятно  было слушать похвалы старшему сыну. Но и раздражение, и ревность, видимо, грызли его исподтишка. Что произошло между отцом и сыном на самом деле, трудно сказать. По одним сведениям, царевич просил отпустить его на войну, где русское войско терпело поражение. А царь заподозрил его в посягательстве на свой авторитет, чуть ли не в заговоре. Другие источники говорят о домашней ссоре: будто бы царь зашел в покои сына и застал там молодую беременную невестку не вполне одетой. Рассердился и поколотил ее... А может быть, не только побоями хотел ограничиться Иван Васильевич; он ведь до конца дней своих был неравнодушен к женщинам и не очень-то разбирался, своя она или чужая.

Короче говоря, цесаревич возвысил голос на отца. В ответ на это Иван Васильевич Грозный ударил сына своим железным посохом с такой силой, что царевич, промучившись несколько дней, скончался.

Безутешный отец страдал, рыдал, молился, постился, сменил пышные одежды на монашескую рясу, весь свой двор одел в черное... Воззвал  к боярам, чтобы отпустили его, освободили от высокого царского сана, чтобы избрали государя достойного, а он закончит дни свои в монастырском уединении. Бояре пришли в изумление, не знали, верить царю или не верить. Решили на всякий случай не испытывать судьбу и с плачем и мольбами уговорили великого государя остаться на троне.

Но так или иначе, устранилось одно препятствие для будущего, если он, конечно, родится, сына Марии Нагой.

Терпение, терпение... Он таки появится на свет, этот мальчик, герой нашего рассказа. Тот, кому суждено погибнуть в девять лет, но затем не единожды воскреснуть. Суждено быть извлеченным из могилы, быть преданным собственной матерью. И в результате остаться на страницах русской истории вечной загадкой, вечным укором, вечной виной взрослых перед ребенком.

Впрочем, что ж терпеть? Вот оно, свершилось. 19 октября 1582 года Мария Нагая родила царю мальчика. По святцам день этот пришелся на святого Уара. Мальчика нарекли именем Дмитрия, близко от Уара празднуемого святого.

На первый взгляд, царь Иван Васильевич проявлял к новорожденному особое внимание. Дело в том, что Дмитрием звали его первого сына, которого родила ему первая, любимая жена Анастасия. И которого, если уж говорить честно, сам царь Иван и погубил. В дни своей тяжкой болезни пообещал он Богу, если выздоровеет, совершит паломничество всей  семьей в дальний северный монастырь. От этого путешествия его отговаривали кто только мог: и сам он еще слаб, и царица недужна, младенцу года нет. Никого не послушал государь. Отправился в путь с сыном, а вернулся без сына. Много ли маленькому надо? Простыл, похворал немного и отдал Богу невинную душу.

И вот снова сын нарекается Дмитрием... Разве нельзя увидеть в этом проявление особой нежности к ребенку и к его матери?

Как бы ни так! Поистине, характер Ивана Грозного — по замечанию российского историка Карамзина — “есть для ума загадка”. В то время как Мария ожидала, а затем произвела на свет младенца, его отец занимался... поисками новой невесты. В Лондон, к королеве Елизавете отправлен был дворянин Писемский, которому, в частности, дано было такое наставление: ”Быть наедине у Королевы и за тайну открыть ей мысль Государеву в рассуждении женитьбы”. Речь шла о тридцатилетней племяннице королевы по матери, о Марии Гастингс. Дальше в наставлении говорилось: “Буде Королева скажет, что у Государя есть супруга, то ответствовать: правда; но она не Царевна, не Княжна Владетельная, не угодна ему и будет оставлена для племянницы Королевиной”.

Когда до Писемского и до английских министров дошла весть о рождении царевича Дмитрия, он сам не хотел в это поверить и министров просил не обращать внимание на выдумку “злых людей”.

Вот и появился на свет мальчик — сын немолодого, с подточенным здоровьем отца и не любимой им молодой женщины. Царю Ивану он был не в радость. Зато родственники Нагие сразу увидели в нем орудие для достижения своих корыстных властолюбивых целей.

Надо сказать, что сколько бы в царской семье не было детей, рождение каждого являлось праздником. Оно сопровождалось торжественным молебном царя, объявлением “государевой радости” патриарху, духовным властям, боярам, монастырям. Делались подарки: младенцу, например, золотые кресты с драгоценными камнями, родным царицы оказывались всяческие милости. В тюрьмы и богадельни шла милостыня. Иные подарки, особенно дорогие, принимали с благодарностью, но тут же возвращали обратно.

Накрывались родинные и крестильные столы. Крестил царское дитя патриарх, его тоже награждали по-царски.

В те времена новорожденных вряд ли взвешивали на весах. Но обмеряли в длину и в ширину, и по этой мерке писали икону ангела-хранителя, именем которого назван ребенок.

После крещения, и только после, — младенца клали  в колыбель. В которой он и спал лет до пяти. Потому колыбелей у каждого было несколько. Это был висячий, очень нарядный домик с иконкой внутри. Укреплялась колыбель на резных шестах с золочеными набалдашниками, обивалась бархатом или иной дорогой тканью, выстилалась тюфячком из лебяжьего пуха, зимнее атласное одеяло было оторочено бобром, подбито соболями.

К году малышу делали деревянную лошадку, обтянутую замшей. И, посадив его на эту лошадку, впервые срезали ему волосенки.

Для ребенка строили особые покои. И рос он очень уединенно, если не считать тех, кто его обслуживал: сначала повитуха, потом мамки или дядьки и ровесники: стольники и спальники. Народу царевича являли, когда ему исполнялось восемнадцать лет.

Но вообще-то родители-цари относились к своим детям как всякие добрые родители. Дедушка маленького Дмитрия великий князь Василий Иванович писал своей жене тревожные письма, когда узнал о чирии, вскочившем на шее будущего Ивана Грозного. А по поводу второго сына Юрия письмо и вовсе трогательное. “Да писала еси ко мне, что Юрьи сын попысался, а в те поры его парили в корыте проскурником, а спуск крепок, черн: ино то и то делаешь горазд ж, что ко мне и о Юрье о сыне отписываешь подлинно...”

Но это — Василий Иванович. А Ивана Васильевича не сильно заботило, “попысался” сынок Дмитрий  или не “попысался”. Он к англичанке сватался.

Так что о Дмитрии не очень-то пеклись.

Зато Нагие стерегли входы и выходы, ревниво сравнивали получаемые подарки с теми, которые перепадали другим, и стращали Марию. Младенца, мол, могут сгубить, наслать на него порчу... Мария пугалась и ожесточалась.

Наконец, мальчик, поддерживаемый “водильным” нагрудником с медными бубенчиками, сделал первые шаги на кривоватых ножках... Навстречу своей короткой, страшной судьбе...

                

Грозный царь — в могилу, мальчик — в ссылку

Царевичу Дмитрию минул год, когда царь Иван совсем занемог. Могучий организм не выдержал сумасшедшей жизни, вечного напряжения сил, вечных торгов с Богом и собственной совестью.

До зимы 1584 года царь слабел, но держался. Однажды в небе над Кремлем, между главами церкви Иоанна Великого и Благовещенского собора, появилась комета. Вид ее был чуден и страшен. Иван Васильевич вышел на Красное крыльцо, долго смотрел на комету, вокруг нее мерещились ему крестообразные знаки...  Царь вдруг изменился в лице и сказал: ”Вот знамение моей смерти...”

В России и Лапландии стали искать астрологов, толкователей. Набрали около шести десятков, отвели им особый дом, чтобы всегда были под рукой. Царский любимец Богдан Бельский каждый день вел с ними беседы, пытался выведать судьбу царя и боялся узнать страшное.

А царя вскоре раздула водянка, внутренности у него начали гнить. По преданию, астрологи назвали точную дату смерти. Больной велел им молчать и пригрозил, что всех сожжет заживо, если они пугали его понапрасну.

И все-таки готовился к смерти: составил завещание с подробными наставлениями касательно жизни близких и всего государства. Наследником престола объявлен был царевич Федор. При нем назначался Совет из именитых бояр. Маленький Дмитрий с матерью и родней получал в удел город Углич с окрестными селами.

Днем царь отвлекался, как мог. Садился в кресло и велел нести себя в заветные кладовые, где перебирал драгоценные камни. Вгонял в краску юных невесток, приходивших к нему с благочестивыми утешениями.

Ночи несли с собой мучения: дыхание то и дело прерывалось. В бреду ясно виделся убитый сын. Приходил, садился в ногах ложа. Царь плакал, просил прощения, а Иван улыбался и однажды показал отцу язык...

В день, когда астрологи напророчили ему кончину, Иван Васильевич неожиданно почувствовал себя лучше. Верный себе, поспешил послать к ним все того же Богдана Бельского, чтоб объявил им о казни за лживые басни. “Еще не вечер...” — по преданию ответили астрологи.

Для больного приготовили целебную ванну. Полежав в ней, он, казалось, обрёл прежние силы: не захотел ложиться в постель, попросил шахматную доску, сел, сам расставил фигуры... Бельский примостился напротив, зажал в кулаках две пешки, белую и черную, протянул кулаки государю, чтобы тот выбрал свою... А государь вдруг страшно захрипел и рухнул отечным телом на доску.

Врачи принялись тереть его целебными настоями. Спешно приведенный митрополит читал над едва дышащим царем молитвы монашеского пострижения, нарекая его Ионою, как звали Ивана в монашестве. Но ни медицина, ни молитвы не могли вернуть его к жизни.

Великий Князь и Царь Всея Руси Иван IV Васильевич Грозный умер.

А двор и столица еще боялись поверить в это. Тиран и мертвый держал их в страхе. Все оцепенело. Наконец, раздалось громогласное: “Не стало Государя!”, и все завопили, зарыдали. То ли от жалости, то ли от облегчения, то ли от страха: если при сильном жить было невмоготу, то при слабом правителе могло быть еще хуже...

Итак, царем стал “молчальник и постник” Федор. Ирина — его жена, в девичестве Годунова — царицей. А её брат Борис Годунов, которого покойный государь не пожелал назначить одним из опекунов царя Федора, на деле стал править страной. Зато среди опекунов оказался земский боярин Юрьев, Никита Романович — брат первой жены Грозного Анастасии. “Романович” – пока лишь отчество...

Еще до церемонии коронования Марию Нагую с малым сыном и родственниками, которых не постигла более тяжкая опала, торжественно и непреклонно выпроводили в Углич. Но расправа с Нагими началась уже в ночь, когда умер царь. Некоторые взяты были под стражу. Зная волчью повадку этой семейки, их далеко идущие замыслы, можно сказать, что предосторожность эта была не лишней.

Маленький Димитрий отпущен был из Москвы “с великой честью”. Возок, в котором он должен был ехать с матерью, окружало множество бояр, две сотни дворян, стрельцы. В задних рядах вздыхало простонародье. Федор заливался слезами, целуя хмурое личико младшего брата. Нагие пронзали взглядами каждого, приближавшегося к возку: царевич оставался единственной их надеждой, единственным, хоть и небольшим, козырем в политической игре, которую они проигрывали вчистую...

А Москва-матушка под майским светлым солнцем была такой ласковой, такой нарядной, такой желанной... Купола и маковки церквей горели золотом. Точно райские кущи, точно гора драгоценных каменьев, светился и переливался глазурью изразцов храм Покрова Богородицы — вечный памятник покорению Казанского ханства. Сады кипели яблоневым, вишневым, грушевым цветом. Навалясь на дощатые заборы, выбрасывала свои упругие кисти сирень. Пчелы, истомившиеся за долгую зиму в погребах, золочеными пулями носились в теплом воздухе. Само их гуденье, казалось, пахло медом...

Обоз царевича и его матери медленно выползал за городские стены. Все, что оставалось позади, казалось теперь Марии таким прекрасным, наполненным исключительно радостями и довольством. То, что ждало впереди, словно бы лежало в холодном тусклом тумане, ничем не манило, не сулило ничего хорошего. Царевич жался к матери. Она с тревогой поглядывала на его серьезное личико.

                 

Угличское житье постылое, подневольное

Город Углич к тому времени стоял на берегу Волги уже более четырех веков. Из них более трех с половиной веков был главным городом самостоятельного удельного княжества. Как и всякий русский город, сокрушаем был гладом и мором, терпел и от чужих, и от своих. Татары жгли его и грабили. Спустя полтораста лет свой же русский, тверской князь, тягавшийся с Москвой, поступил не лучше: спалил Углич дотла... Но каждый раз он отстраивался, заново укреплялся, охорашивался.

Было в Угличе три собора, полтораста приходских церквей, около десятка монастырей. Церковные праздники и посты, “родительские дни”, “прощеные воскресенья” расписывали поведение обывателя на протяжении всего года. Жизнь текла мирно и размеренно.

И в палатах Угличского кремля, где поселилась Мария Нагая с сыном, все пошло как бы заведенным порядком. Каждое утро солнце всходило над Каменным ручьем, каждым вечером опускалось за речкой Щелковкой. Деревянные мощные стены с девятью глухими и двумя проездными башнями надежно укрывали почетных изгнанников от городских смут и волнений. Царевич находился неотлучно при матери, рос под присмотром мамок и нянек. Жизнь его состояла в основном из игр и забав, которые разделяли с ним ровесники — дети приближенных.

Мальчики приходили из-за стены, они рассказывали маленькому Дмитрию байки о том, что делалось в городе. Там, похоже, что ни день, происходили разные чудеса. То на кладбище начнут бродить среди могил синие огни, то у кого-то во дворе курица вдруг петухом прокричит... то, случилось, баба вязала чулок, чует — нитка не идет, будто зацепилась за что-то... Баба глянула, а это  домушник* сидит под столом, держит нитку. А сам скалится...

— Как скалится? — серьезно спрашивал царевич.

— А вот так!                                                                                                                     Мальчики принимались хохотать и кривляться, пугать друг друга оскаленными зубами и скрюченными пальцами.

Царевич смотрел на них снисходительно. Его никто не смел пугать, над ним никто не смел подшучивать и дразнить его. Он был законный наследник, ему по праву принадлежал русский престол. Он должен был жить в Москве, а не в этом противном Угличе. И жил бы там, если бы не злодеи, из которых главный — Бориска Годунов.

Эти разговоры Димитрий слышал с малых лет, когда еще толком и понять не мог, что такое престол и наследник.

Но то, что он особенный мальчик, понимал и чувствовал всегда. Ему и подарки дарили особые, царские. Из него готовили воина. Ни у кого из сверстников, например, не было нарядной, по его детской руке сделанной палицы. Этой палицей можно было взаправду убить. Однажды Димитрий зашел на птичий двор и, пока его не хватились, уложил несколько гусей и курицу. Оказывается, если птицу стукнуть паличкой по голове, она тотчас валится, трепыхается недолго, вытягивает лапки и издыхает. Гусей Димитрий бил за дело: они были злые и глупые, шипели, как-то два гуся гонялись за ним по двору, норовя ущипнуть. Курица-дура просто попалась под руку...

Потом ему подарили подлинное чудо — настоящую сабельку! Она лежала в бархатных, расшитых золотой нитью ножнах, рукоять сверкала дивным узором, лезвие было светлым и холодным. Об него можно было порезаться. Но зато как весело было ссекать головки пырея, пластать пухлые тяжелые листья лопухов, которые росли по краям крепостного рва!

Царица Мария Нагая томилась и скучала. Что за жизнь в ссылке? Рукоделие бесконечное, надоевшие разговоры с мамками-няньками да чинные и нудные посещения их дома духовными лицами: попом Богданом, Покровским игуменом Давидом, Алексеевским игуменом Савватием... Когда узнала, что у дьяка Михайлы Битяговского на подворье обитает дурочка, юродивая девка, упросила, чтобы велел ей приходить во дворец. Бормочет себе под нос девка что-то непонятное, песни поет, подол на голову задирает — все-таки забава.

Места угличские, конечно, здоровые и приятные. Кругом хвойные леса, грибы хоть косой коси, от ягод поляны красны.

Волга-матушка течет возле самых стен Кремля, зимой застывает широким белым полем. Весной, когда лед ломается, грохот, стон стоит, льдины голубые друг на друга громоздятся, весь город тогда на берегу. И царская семья выходит из “вылазных ворот” прямо к реке, общее у нее тогда со всем народом развлечение. Вместе грохоту пугаются, вместе силищей реки любуются. Дивятся на проплывающую мимо копну прошлогоднего сена... Или вон сани с задранными оглоблями, а на санях — гляди-ка, что это, не человек ли? Нет, полушубок овчиный, рукав болтается. Прозевал кто-то и сани, и полушубок, теперь не догнать...

Мальчик озябнет на ветру — царица Мария возьмет его под полу богатой своей шубы, только личико выглядывает наружу. Темные сметливые глаза все подмечают...

На короткое время развлечется царская семья, развеется, и опять — во дворец, точно в тюрьму. Нет, не удельными князьями, не правителями они себя ощущали, скорее, почетными узниками. Да, впрочем, не очень-то и почетными... Дьяк Михаил Битяговский, приставленный как бы для исполнения их воли, их желаний, — вот кто был на самом деле полновластным хозяином. Он собирал доходы с княжества и не держал ни перед кем отчета. Царскому дому выдавал определенную сумму “на обиход”. Марии Нагой такое содержание казалось нищенским. Дядья и братья ее видели в этом унижение всей семье.

Два года, проведенные близ трона, не прошли для Нагих даром. Их словно по губам помазали сладким медом власти да тут же и отняли ложку. Нагие бесконечно совещались между собой, интриговали, строили планы. То в Никольские ворота, то в Спасские раздавался ночной стук. Разбуженная Мария выходила к родне, чтобы услышать весть об очередной опасности, грозящей маленькому Димитрию. Борис ищет способа убить его! Борис подкупил слуг, велел сыпать яд в пищу царевичу! Борис тайно подослал ворожею, она порчу на царевича наводит!

Мария начинает метаться. Ворожея проклятая — не та ли дурочка, которую она брала у Битяговских для забавы? В шею гнать её, на порог не пускать! Насчет дурочки Михаил Нагой царицу успокаивал: у него самого на подворье живет колдун Андрюшка Молчанов, его колдовство любые чары перешибет.

И вдруг Марии удар нанесен был в самое сердце. Боярыня Василиса Волохова, царевичева мамка, задушевная подруга, которой царица поверяла все свои горести, все тайны измученного сердца, выдает замуж дочь, и за кого?!  За Никиту Качалова — племянника злодея и утеснителя Мишки Битяговского! Кому же после этого верить?

Во дворце теперь всех опасаются, всех подозревают. Михаил Нагой, от безделья и ущемленного самолюбия, с утра напился и ругает на чем свет стоит в царских покоях московских бояр-изменников, которые продались Бориске Годунову.

Чего ж тут удивляться странным играм маленького царевича? Как-то лепил он со сверстниками своими снежных болванов на волжском льду. Скатали, слепили из больших комьев дюжину. Царевич велел расставить снеговиков в ряд, дал им боярские фамилии. Потом взял в руки свою любимую сабельку и снес каждому боярину голову! А тому, которого назвал Бориской, сначала руки обрубил, потом круглое чрево проткнул, тогда уже обезглавил...

По Всей Руси пошел слух о жестоких забавах Димитрия. А Нагие принялись кричать, что это, дескать, годуновские выдумки, царевич на редкость пригож, умен, благочестив...

Но одно ведь не исключает другого. И батюшка царевича Иван Грозный был умен, и в благочестие впадал неистовое. А головы нравилось ему рубить не снежные — живые, и оставлял на полях брани без счета не гусей, не кур, а русских воинов.

Лет с семи у Димитрия стали случаться припадки “падучей болезни”, так в ту пору называли эпилепсию. Припадок с силой швырял мальчика наземь,он бился в корчах с пеной у рта. Ему старались помочь, держали язык, чтобы не заглотил его, скручивали руки, чтобы не разодрал лица. Больной сопротивлялся с недетской, почти нечеловеческой силой. Однажды с ним пыталась сладить младшая дочь Андрея Нагого. Мальчик вцепился в нее и, по словам свидетелей, “объел ей руки, насилу отняли”. В другой раз “свайкой”, игрушкой с заостренным металлическим штырем и тяжелой головкой, поранил свою матушку, Марию.

Можно задать вопрос: зачем же мальчику, подверженному столь тяжкому недугу, давали в руки острые и опасные предметы: свайку, саблю? Обыкновенному мальчику и не стали бы давать: поберегли бы его здоровье, покой его родных и близких. Но Димитрий был царевичем, претендентом на престол. Слухи и сплетни казались Нагим куда страшнее, чем возможные раны и увечья. Царевичу положено иметь саблю, нож на боку... Если такое простое оружие ему не по силам, как можно доверить ему государство?

А что скажут и что подумают иностранцы? Послы и шпионы собирали слухи и сплетни об угличском затворнике, донесения о нем шли в Лондон и Вену, в Париж и Варшаву. Слишком великой и могучей была Россия, чтобы можно было не прислушаться к ее дыханию, не следить за ее политическим здоровьем, не стараться предугадать, кто же из властителей будет завтра распоряжаться ее судьбой, а значит, влиять на судьбы других стран.

Бедные царские дети! Все в их жизни шиворот-навыворот, что с ними ни делают — все не для их детской пользы, а в интересах государства, в угоду молве...

Придет время, и в царственном ребенке сочтут необходимым воспитывать гражданина, станут добиваться его физического и духовного здоровья нормальными, общепринятыми способами. Но когда еще это случится...

А пока что маленький царевич Димитрий был отдан во власть плохой наследственности, политическим претензиям родни, слухам, пересудам, равнодушному раболепию слуг, лицемерному дружелюбию товарищей. Могло ли все это кончиться добром? Добром и не кончилось.

Назад к списку

Поиск

Письмо автору
Карта сайта
 1
eXTReMe Tracker