Женская поэзия

Борисова Майя

Оригинал материала находится по адресу:
http://www.krasdin.ru/2001-3-4/s002.htm

 

Трагедия. Бунт и самосуд     

Пятнадцатое мая 1591 года пришлось на субботу. Люди отстояли в церквах позднюю обедню, разошлись по домам и приступили к трапезе. Иными словами, принялись за обед. В домах разного достатка церемония обеда проходила примерно одинаково. Хозяйка ставила на стол большую миску щей, на дне которой лежало накрошенное мясо. Семья в торжественном молчании рассаживалась вокруг стола на деревянных лавках. Глава семьи, хозяин, уперев круглым краем в грудь большую ковригу хлеба, длинным ножом принимался отрезать от нее толстые ломти и клал их перед каждым из едоков. Затем читал краткую молитву. Все сотворяли крестное знамение и брали в руки деревянные ложки. Хозяин стучал по краю миски, давая знак начинать обед.

Теперь каждый, строго по очереди, зачерпывал горячую похлебку и, подставив ломоть хлеба, чтобы не проливать, не капать на стол и на колени, нес ложку ко рту. Если же какой-нибудь шустрый парнишка норовил зачерпнуть поглубже, глава семьи, не говоря ни слова, спокойно облизывал свою ложку, звонко стукал ею по лбу нарушителя порядка, и трапеза продолжалась. Потом хозяин дома давал команду: “По мясам!”, и миска дружно очищалась до самого дна. За щами следовала каша. Или пареная репа. Или капуста.

Итак, жители Углича в ту роковую субботу, в тот роковой час либо сидели за столом, либо предавались отдыху. И вдруг загудел, забил особым, набатным звоном колокол главного собора! Ему откликнулись колокола других церквей. Надо своими ушами хоть раз в жизни слышать набатный звон, чтобы понять, что это такое. Короткие, частые и вместе с тем чрезвычайно полнозвучные, мощные удары буквально подбрасывают человека, срывают его с места. Из-за обеденных столов, с лежанок и полатей, где отдыхали, побросав дела и занятия, угличане выскочили на улицы.

Первая мысль — пожар! Где? Должно быть, в царском дворце, раз такой переполох. Толпа кинулась ко дворцу, над которым, однако, не было видно ни дыму, ни пламени. Но вбежав в открытые настежь ворота, люди увидели куда более ужасное зрелище: на земле, с перерезанным горлом, весь в алой и свежей, блестевшей на солнце крови, лежал бездыханный царевич Димитрий.

“На заднем дворе”, — скажут потом одни свидетели. “На Красном, парадном крыльце!” — будут настаивать другие. Рядом, в глубоком обмороке, лежали любимая кормилица царевича Арина Тучкова и несчастная его мать, царица Мария Нагая... Которая как увидела окровавленного сына, так и рухнула без памяти, — скажут потом одни. Нет! — возразят другие, — не сразу! Царица успела отколотить поленом барыню Василису Волохову, успела прокричать имена убийц, и только потом упала возле сыновьего тела.

А теперь на минутку отвлечемся. Переведем дыхание. И заодно прочитаем один текст. Надо сказать, отыскался он случайно, в книге, которая к царевичу Димитрию не имеет  никакого отношения. Но когда чем-то интересуешься, нужные сведения появляются в самых неожиданных местах.

Жил-был такой историк: Иван Егорович Забелин. Издал он две очень любопытных книжки: “Домашний быт русских цариц” и “Домашний быт русских царей”. Точнее, первую книжку он выпустил сам, а для второй только успел собрать богатейший материал. И вскоре скончался.

Книжку “Домашний быт русских царей” сложила его дочь Мария Забелина. Отнеслась она к отцовскому архиву благоговейно. И вот в описании быта первых Романовых вдруг появляется странный текст. Мария обозначает его: из бумаг автора, источник — рукопись. Что, откуда, кем написано — ничего не ясно.

Но в тексте говорится о последнем дне царевича Димитрия! И уже с первой строки видно, что речь идет о больном мальчике. “Того дни царевич поутру встал дряхло с постели своей и глава у него государя царевича с плеч покатилась. И в четвертом часу дни пошел к обедни и после моления у старцов Кирилова монастыря образы принял. И после обедни пришел к себе в хоромы и платьицо переменил. И в ту пору с кушаньем вошли и скатерть наслали. И Богородичен хлебец священники выняли. А кушал государь царевич однажды днем, а обычай у него государя царевича был таков, по все дни причащался хлебу Богородичну. И после того похотел испити и ему государю поднесли испити и испив, пошел с кормилицей погуляти...”

О том, что на неделе с царевичем были припадки, мы знаем и по другим источникам. Богородичен хлеб — церковная просвирка, булочка из тонкого и крутого теста. Разве это еда? Да и почему мальчик, отстоявший долгую субботнюю службу, должен есть “однажды днем”?

Но вернемся к царице Марии, прокричавшей об убийстве и назвавшей имена.

Кого назвала она убийцами сына? Известных извергов, мучителей своих: дьяка Михаила Битяговского, его сына Данилу, его племянника Никиту Качалова, того самого, за которого Василиса Волохова посмела выдать свою дочь, и сына Василисы Осипа Волохова. А подучил их, подбил на неслыханное преступление, конечно же, Борис Годунов!

Далее события приобретают характер кровавого горячечного бреда. Набатный звон все бьется над городом, возбуждая жителей, туманя разум и распаляя сердца. Пономарь Соборной церкви заперся на колокольне, до него не добраться. Потом у этого пономаря, по имени Федот, по прозвищу Огурец, будут допытываться, кто же приказал ему бить в колокола. Он станет ссылаться то на того, то на другого, концы опять сведутся к царице Марии.

Но не она — главная пружина действия! Мишка Нагой, прискакав во дворец по набатному же зову, пьяный и разъяренный, поднимет толпу на страшный самосуд.

Дело в том, что дьяк Михаил Битяговский, тщетно попытавшись проникнуть на колокольню и унять ретивого пономаря, явился не куда-нибудь, а прямо во дворец, на место трагедии. “Пролитая им невинная кровь не позволила бежать злодею, притянула его обратно, на место преступления”, — так объясняли позже этот поступок одни. Другие им возражали: “Нет, Битяговский проявлял дьявольскую хитрость и лицемерие, чтобы отвести от себя подозрения!” В общем реве, в криках, требующих немедленного возмездия, потонули голоса немногих подлинных свидетелей.

Между тем постельница Марья Колобова и ее сын Петруша поначалу, видимо, пытались объяснить, что же произошло на заднем дворе. Именно там, а не на Красном крыльце! Царевич играл с мальчиками в “ножички”, в “тычку”. Игра в тычку сводится к следующему: на земле рисуется круг или, скажем, квадрат. Затем в руки берется ножичек или уже описанная нами свайка и бросается так, чтобы острием воткнуться в землю. При броске ножик держат либо за рукоять, либо за кончик лезвия, либо подбрасывают с ладони... Есть и похитрее приемы: можно кидать через плечо, можно — с колена, с локтя, главное, чтобы ножик описал в воздухе дугу и вошел в землю. Для этого он должен быть достаточно тяжелым и иметь прочное, с острым концом лезвие.

В тот момент, когда ножик был в руках Димитрия, его свалил сильнейший приступ “падучей болезни”. Его, как позже скажут мальчики, буквально “набросило”, кинуло на нож, его било об землю, и в какой-то момент, видимо, нож оказался рукояткой к земле, острием — к горлу царевича. Тяжести детского тела, да еще бьющегося в судорогах, оказалось достаточно, чтобы нож нанес глубокую рану, пронзив сонную артерию. Когда, преодолев ужас и оцепенение, женщины кинулись к ребенку, он был уже мертв.

Допустим, что это лишь одна из версий гибели царевича. Но даже в качестве версии ей не было ходу на бурлящей гневом площади. Явившись в Кремль, Битяговский пытался повлиять на толпу и усовестить Михаила Нагого, просил унять шум, не делать дурного. Но Нагой был уже невменяем. Незадолго до несчастья, утром того же субботнего дня, он в очередной раз схлестнулся с дьяком в непримиримом споре. И вот — случилось непоправимое, случилось то, что снова, теперь уже, как видно, безвозвратно отнимало у Нагих и у Михаила, в частности, возможность властвовать. Так в ком же видеть виновника, как не в распроклятом государевом дьяке?

Тем более, что распроклятый дьяк снова начал распоряжаться, как хозяин. Мало того, его уже начали слушаться... К примеру, Осипу Волохову благодаря заступничеству его шурина Никиты Качалова удалось скрыться...

Впрочем, была на площади еще и женщина, все надежды которой рухнули в одночасье и которая жаждала мести. Мария Нагая, превратившаяся за годы угличской ссылки в зрелую двадцатисемилетнюю матрону. Подбиваемая дядьями и братьями с их властолюбивыми мечтами и замыслами, Мария Нагая, которой недавно приветливо светили окошки московских царских теремов, понимала — отныне судьба уготовила ей монашество и забвение. Мария Нагая с пылающими горем и гневом очами указала бестрепетной рукой на Битяговских: “То — душегубцы царевичевы”.

Выкрики пьяного Михаила Нагого взбудоражили толпу. Сказанное матерью, только что потерявшей единственного сына, привело толпу в мрачное неистовство.

Битяговские пытались спастись, запершись в казенной избе. Натравленная Михаилом Нагим чернь высадила двери, выволокла людей наружу и забила до смерти. Всей оравой повалили в подворье Битяговских. Разграбили его, выпили в погребах все хмельное и раскололи бочки. После чего совсем легким делом стало сдернуть с жены дьяка головной убор и платье и, вместе с малыми детьми, приволочь на площадь. Нашли в доме Осипа Волохова, поволокли туда же. Позже избитая до полусмерти мать его Василиса боролась, как тигрица, за жизнь сына. Но повелением царицы Марии убили и его.

Пятнадцать человек оказались растерзанными толпой к исходу этого страшного дня. В мясорубку заодно попала и та дурочка, что бегала с подворья Битяговских в Кремль развлекать царицу...

Трупы сбросили в крепостной ров, в котором некогда маленький Димитрий казнил своей сабелькой лопухи и крапиву, и оставили там на растерзание зверям и птицам.

Между тем по ночным дорогам застучали конские копыта, понеслись гонцы со страшной вестью. В Ярославле Афанасий Нагой глубокой ночью забарабанил в ворота дома, где находился в то время английский посланник Джером Горсей. Посланник, вооружившись пистолетом, выглянул в окно и услышал весть, что царевич скончался, что дьяки, наученные Годуновым, перерезали ему горло в присутствии царицы, а сама царица отравлена и при смерти. Примерно так и осветит события Горсей в частном письме на родину, которое по сути дела являлось донесением.

И в Москву торопился гонец с письмом. Николай Михайлович Карамзин, писатель и историк, излагает события в следующем виде. По мнению Карамзина, гонца перехватили на ближайшей от Москвы заставе. Письмо, где все было изложено “по правде”, то есть рассказано о зверском убийстве и о том, как угличане, хоть и беззаконно, но справедливо убийц покарали, это письмо велением Годунова было изъято и подменено другим! В котором сообщалась, по мнению Карамзина, совершенно глупая история о невольном самоубийстве царевича.

Именно с этим “подлогом” Годунов поспешил к царю Федору. Старший брат убиенного (или самоубийцы) залился слезами, затем смиренно произнес, что на все, мол, воля Божия... Иного, собственно, от него и ждать было нельзя.

 

Годунов принимает свои меры, Нагой — свои

А вот Борис Годунов сразу осознал опасность, нависшую над его головой. Конечно же, царевич Димитрий ему мешал! И с годами эта помеха становилась бы все серьезнее. Годунов мог быть сколько угодно умен, образован, даже добр, мог заслуженно управлять страной. Но Димитрий был бы государем не по заслугам, а Божьим промыслом. На всякого умного может найтись еще более умный, на всякого доброго — еще более добрый. А права обоих сыновей Ивана Грозного не зависели от их личных достоинств. То, что один — блаженненький, а другой рожден в полупризнанном браке, дела не меняло. Они являлись властителями по праву крови, а это право в глазах народа — самое надежное.

Борис, разумеется, пытался воздействовать на народное мнение. Не без его поощрения распускались слухи о врожденной жестокости царевича. Радовался Годунов в глубине души и известиям о его тяжелом недуге. Но гибель маленького соперника именно в этот момент по ряду причин была ему невыгодна.

Так или иначе, нужно было действовать быстро, решительно и умно. Борис Годунов так и действует: он посылает в Углич людей для расследования. И назначает таких людей, что напрашиваются некоторые выводы. Самый простой: Годунов по-настоящему желает справедливого расследования. И другой: он такой хитрец, что всех способен обвести вокруг пальца и самого дьявола в придачу.

Возглавил расследование князь Василий Иванович Шуйский. Помните, он был дружкой царя Ивана Грозного на последней его свадьбе? В симпатиях к Годунову подозревать его трудно. Лет за пять до происходящих событий Годунов, обвинив Шуйских в заговоре против него, жестоко расправился с этим древним княжеским родом. Глава рода, один из регентов, назначенных Иваном IV при слабоумном сыне, был насильно пострижен в монахи, сослан в Кирило-Белозерский монастырь и там отравлен угарным газом. Братьев Шуйских тогда разбросали по тюрьмам и ссылкам, старшего, Андрея, в тюрьме и убили, самого Василия Ивановича долго держали в Галиче. К тому же, выступая тогда против Годунова, князья Шуйские вступили в союз ни с кем иным, как с опричниками Нагими.

Вторым среди дознавателей был окольничий* м Андрей Клешин. С одной стороны человек, верный и преданный Годунову, но с другой — зять угличского героя Михаила Нагого. Таким образом, Годунов действовал быстро и умно.

Проспавшийся Михаил Нагой тоже понял, что надо что-то срочно предпринимать. От чьей бы руки ни погиб царственный мальчик, сам Михаил оказывался преступником. Он подбил народ на противоправные действия: на бунт, на убийства, на грабежи. Пятнадцать изуродованных трупов валялись во рву среди лопухов и крапивы. Эти трупы были не только на совести Михаила, но и свидетельствовали против него перед судом.

Верный своей натуре, Михаил Нагой действует тоже быстро. Но при этом — нагло, напористо и глупо. Раз есть убитые, значит, надо убедить следствие в том, что они убиты за дело. Лучший способ убеждения — улика. Нагой посылает верных людей с тайным заданием, и через некоторое время те приносят ему оружие: ножи самого устрашающего вида, пищали, тяжелую боевую палицу. В чулане режут курицу, куриной кровью мажут все эти смертоносные предметы и следующей ночью кладут их тела на тела Данилы Битяговского, Никиты Качалова, Осипа Волохова. Вот, мол, почему  почтенные горожане так сильно разгневались, почему без суда и следствия расправились с этими людьми: эти люди были сами в крови по макушку, они даже не успели отереть ее со своих орудий убийства! Помощников и соучастников своих Нагой задергал, требуя чуть ли не ежеминутных клятв в сохранении тайны, в преданности, в том, что они скорее умрут, чем выдадут друг друга и его, Михаила. Те клялись и “целовали крест”.

Но едва дознаватели взялись за допросы, все клятвы были позабыты. Каждый подробно докладывал, где что брал, куда что приносил. Работник покаялся в убиении курицы. Михаил ото всего отпирался, настаивал на том, что городовой приказчик Русин Раков по своей воле собирал оружие и клал его на трупы, а он, Михаил, о том знать не знал и ведать не ведал.

Впрочем, следствие до времени не пыталось установить, кто именно повинен в бунте и убийствах. Выясняли один, главный вопрос: как погиб царевич Димитрий? Сразу определился круг прямых свидетелей — кормилица Тучкова, мамка Волохова, постельница Марья Колобова, ее сын Петруша и еще три мальчика. Всех подвергли прямому и перекрестному допросу.

Свидетели держались по-разному. Кормилица рыдала и не переставала винить себя, что не уследила за мальчиком, которого вскормила грудью и любила как сына. Василиса Волохова, едва пришедшая в себя после побоев и позора, не успевшая смириться с потерей Осипа, взывала к царскому милосердию и требовала наказания виновных. Мальчики дрожали от страха, но говорили примерно одно и то же. Из всех показаний вывод вытекал однозначный: произошел несчастный случай. Дикий, уму непостижимый, отягченный бездействием взрослых, но — случай.

Допросы остальных участников драмы не могли дать ничего существенного, потому что и Нагие, и Битяговские, и мстители, и жертвы прибежали в Кремль “по набату”, то есть тогда, когда главное действие уже совершилось.

Следствие огласило свои выводы. Его поддержало духовенство. На удивление спокойно приняли доводы дознаватели и угличане, полагая, видимо, что чем больше смирения они проявят, тем мягче будет наказание за бунт.

Надо добавить, что основные допросы велись в присутствии царицы Марии, чтобы она имела возможность возразить, если бы слышала явную ложь и несуразицу. Но и царица более не настаивала на том, что сына ее убили, она уже умоляла о другом: чтобы царь оказал великую милость и простил “бедных червей”: Михаила и других Нагих, свершивших “грешное, виноватое” дело.

 

Продолжение борьбы. Возмездие

Однако, сами “бедные черви” не желали смириться. Слух о причастности Годунова к убийству был слишком серьезным козырем, чтобы не воспользоваться им в борьбе с ненавистным Бориской. Афанасий Нагой попытался взбунтовать Ярославль. Снова гудел набат, на этот раз глубокой ночью, подымая людей с постелей, заставляя в одном исподнем бежать на площадь. Там они услышали истошный крик Нагого о зверском убийстве царевича по наущению Годунова. Изумились, возмутились, но бунтовать не стали.

В конце мая вдруг полыхнула пожарами Москва. Загорелся Колымажный двор, где делали повозки-колымаги. Огонь прошелся по улицам, по слободам, уничтожая дома, лавки, церкви. Множество людей осталось без крова, многие погибли, покалечились. Нагие винили в пожаре Годунова, как всегда обличая его в дьявольской хитрости. По их словам выходило, что Годунов воспользовался отсутствием царя и поджег город с единственной целью: чтобы после пожара лицемерными благодеяниями завоевать любовь народа. Годунов и правда раздавал погорельцам деньги, оказывал помощь в строительстве, помогал купцам, жертвовал церквам. Уничтоженные огнем улицы вскоре снова отстроились.

Однако Нагие не унимались и продолжали распускать слухи. Вроде бы и царь Федор не в Сергиевскую лавру на богомолье поехал, а в Углич, чтобы доподлинно выяснить, кто же погубил его брата. Случился пожар, царю пришлось вернуться, не исполнив своего намерения. Кому это на руку? Годунову!

Тут уж лопнуло терпение у Бориса Федоровича. Он обвинил в поджоге самих Нагих! Боярский суд стал допрашивать схваченных поджигателей. Ими окозались боярские холопы, главный — некий банщик Левка. Немного понадобилось усилий, чтобы выжать нужные признания: да, подкупали их Нагие, Афанасий Нагой рассылал “зажигальщиков” и по другим городам!

Привезли в Москву из Углича злополучного Михаила, из Ярославля — Афанасия. Допрашивали, пытали... Привлекали к дознанию прочих Нагих. К обвинению присоединилась церковь. Дело “об измене Нагих” выходило громким и, на первый взгляд, весьма убедительным.

Однако есть в нем две странности. Первая та, что бумаги, касающиеся поджога Москвы, не были присоединены к общему “Угличскому делу” и исчезли неведомо куда.

Вторая странность заключается в том, что никого из Нагих не казнили. Вспомним Шуйских: тех за “измену” не только ссылали, но и убивали, и угаром душили... А ведь Нагие и к тому делу были причастны. Так вот, с “рецидивистами” поступили, разумеется, круто: кого заточили в тюрьму, кого распихали по разным городам и городишкам. Царицу Марию постригли в монахини, сослали в монастырь на Белом озере. Теперь ее звали Марфой.

Однако, повторяем, никого из Нагих жизни не лишили. Что позволило им через несколько лет снова вернуться на политическую арену, при этом ценой такой “измены”, что волосы дыбом стали у современников. Но об этом — позже.

Сейчас интересно другое: в чем причина неожиданной снисходительности Годунова? Впечатление такое, что он просто-таки жаждал расправиться со своими давними врагами, но что-то остановило его карающую руку.

Может быть, вправду, угрызения совести? Нет, не подкупал он, по-видимому, приближенных царевича, чтобы сыпали ему в чашку отраву. Не посылал наемных убийц.

Но он желал смерти Димитрия. И этим желанием как бы приманил смерть. Можно трижды оправдаться перед людьми, представить вещественные и прочие доказательства своей невиновности. Но как оправдаться перед самим собой? Если знаешь, что в мыслях ты преступление совершил, и не раз... Сколько будет жить Борис Годунов, столько будет преследовать его образ погибшего мальчика. Будут мучить страшные мысли и сны, будет терзать душу людская молва.

А город Углич ждала жестокая и беспощадная расправа. Ему Годунов как бы мстил и за бунт, и за убийства с грабежами, и за то, что город не сберег царевича, и за свои собственные грехи. Сотни угличан были брошены в темницы, казнены, высланы в Сибирь. Тому колоколу, в который звонил злосчастный пономарь Огурец, за подстрекательство к мятежу отбили ухо, вырвали чугунный язык и сослали его (колокол!) в Тобольск. Кажется, притом еще и высекли его плетьми!

Димитрия отмыли от крови... Обрядили в то же платье, в котором он нашел свою погибель; надели белую рубашечку, красные сафьяновые сапожки. Положили в нарядный, обитый парчой гроб. Оплакали, отпели по христианскому обряду и схоронили. На месте гибели поставили сначала деревянную часовенку. Затем — деревянную церковь. А в конце ХVП века возвели каменную, названную храмом Святого Димитрия “на крови”. Она и поныне высится на волжском берегу, сверкает своими ярко-синими, с золотыми звездами, куполами и маковками...



 МАРИЯ-МАРФА — ПРЕДАТЕЛЬНИЦА И ЗАСТУПНИЦА
На двенадцать лет исчез образ царевича Димитрия из российского исторического обихода.
Скончался царь Федор, так и не оставив потомков. Путем многих усилий и интриг добился трона Борис Годунов. Главный его соперник был теперь не из рода Шуйских, не из рода Нагих, а Федор Никитич — сын Никиты Романовича Юрьева, дяди покойного царя Федора и одного их его опекунов. Отчество превратилось в фамилию. Федор Никитич Романов — человек блестящий, образованный, уважаемый обществом и любимец народа, поплатился за все эти свои достоинства. Когда Годунову стало угодно объявить “изменниками” теперь уже Романовых, он, как выражается историк Ключевский, “разбросал по отдельным углам государства пятерых Никитичей”, а так же их родных и близких. Федор же Никитич был насильно пострижен в монахи и сослан в Сийскую обитель, получив в монашестве имя Филарет. Принудили к монашеству и его жену Ксению Ивановну, получившую имя Марфы. Однако, до всех этих плачевных для них событий они успели произвести на свет мальчика, названного Михаилом... Будущего царя, основателя династии Романовых.
Семь лет правил страной царь Борис. Он был умен и хитроумен. Знал, чего хотел и что делал. Укреплял государство, поощрял торговлю. Первым из русских правителей начал посылать дворянских детей на учение за границу. Старался на пользу общества, что называется, изо всех сил. Но никак и ничем не мог угодить своему народу.
Кровавые злодейства Ивана Грозного на удивление скоро забылись. Остались песни, былины и сказания о его могуществе и воинских подвигах. Дурачка Федора поминали с любовью. А про Годунова ходили и ходили дурные слухи. Засуха — Годунов виноват. Наводнение — тоже он. В его собственной семье происходит какое-нибудь несчастье — народная молва тут же решает, что именно такой поворот событий чем-то выгоден царю Борису, значит, сам он несчастье и подстроил...
Все потому, что царем он был не данным от Бога, а сам добился, дождался власти. Он добился — мог бы так же добиться и другой. Вот если бы не погиб законный наследник — царевич Димитрий...
И вдруг объявился человек и сказал: ”Радуйтесь! Я — царевич Димитрий! Я не погиб, меня в кроватке подменили, меня добрые люди прятали до поры. Вместо меня Бог знает кого схоронили, а я — вот он! Кто недоволен Бориской Годуновым — собирайтесь под мои знамена!”
Самозванца, который вошел в историю под именем Лжедмитрия I “вычислили” довольно скоро: некий Григорий Отрепьев — бывший монах, бывший переписчик книг, бывший служивый бояр Романовых и Черкасских. Боясь наказания за какие-то грехи, он бежал в Литву. Оттуда перебрался в Польшу, там и открыл некоторым вельможным панам свое “истинное происхождение”. Те решили поставить на эту темную лошадку некоторое количество ратников и некоторую сумму злотых.
Итак, объявился царевич, которого считали погибшим. Хотя с момента его гибели прошло двенадцать лет, тем, кто в собственных интересах решил “узнать” Димитрия, пришлось сильно покривить душой. Но политика есть политика. Если твой ум не изворотлив, и душа подобна граниту, а не мягкой глине, делать тебе в политике нечего.
Войдя в Россиию с двадцатью тысячами наемного войска, Лжедмитрий быстро обрастал сторонниками.
Тут скончался Борис Годунов. Счастливец! Он не узнал, что боярская Дума сама открыла самозванцу ворота Кремля. Не видел, как были убиты жена и любимый сын Федор. Царевну Ксению, обожаемую дочь, красавицу, умницу, одну из первых по-настоящему образованных девушек России, едва живую от ужаса, самозванец потребовал себе в наложницы.
Не станем вдаваться в подробности его правления. Их вполне хватит на толстый роман или многосерийный фильм. Нас интересует то, что имеет отношение к маленькому Димитрию, который, как выясняется, и в смерти не обрел покоя.
Лжедмитрий поселился в Кремле и стал готовиться к коронации. Все как один признавали в нем сына Ивана IV. А кто не признавал, тот благоразумно помалкивал. А кто не желал молчать, тех Гришка казнил с решительностью, достойной законного монарха.
Одно не давало ему покоя. В дальнем монастыре томилась инокиня Марфа, бывшая некогда царицей Марией и матерью наследника. Если самозванец ей не покажется ее сыном и не вернет царицу Марию ее из ссылки — какой же он сын? Если же покажется и вернет, а она его не признает, тогда, пожалуй, конец авантюре. Народ скинет его, несмотря на польское войско и казацкие дружины.
В обитель на берегу Белого озера был послан постельничий самозванца Семен Шапкин. Позже те, кто сочувствовал этой женщине, утверждали, что Шапкин ей угрожал. Некоторые говорили, что он долго уговаривал инокиню Марфу.
Но мы уже достаточно познакомились с Нагими и вправе предположить: и грозить не пришлось, и уговаривать было не к чему. Снова (о!) выпала ей возможность еще раз хлебнуть из хмельной чаши власти. Она полагала, что жизнь уже кончена, а жизнь распахнула перед ней золотые ворота!
Старица Марфа дала согласие встретиться с тем, кто называл себя ее сыном.
В июле 1605 года ее привезли в село Тайнинское под Москвой. Восемнадцатого числа в установленный для этой встречи на поле шатер с почетом препровожден был бывший монах, пожелавший стать русским царем. Туда вошла и монахиня, бывшая царица, которая любыми средствами готова была снова ею стать...
Как чувствовал себя самозванец? Волновался ли он? Или был уверен, что предложил бывшей жене Грозного выгодную сделку и что, согласившись на нее, женщина теперь в его руках, и волноваться нечего?
Что творилось в душе Марии? Не встало ли перед ее мысленным взором чистое, пригожее детское личико, когда она увидела крючковатый нос и сверкающие глаза самозванца, крупные бородавки на лбу и щеке? Вспомнилось ли ей стройное маленькое тело в парчовом гробу, изящные ручки, скрещенные на груди, при виде коротышки с руками разной длины?
Или она заранее смирила душу, заперла на сто замков память? И в нарядном шатре просто напросто двое игроков хладнокровно обсуждали правила игры? Об этом никто не знает и никогда не узнает. Из шатра Мария и Лжедмитрий вышли обнявшись и в слезах. Почему-то кажется, что обильные слезы были искренними: обоим было о чем печалиться, кого оплакивать, чего страшиться...
Возвращавшуюся Марию везли в великолепной колеснице. Несколько верст царевич шел рядом, пешком, с непокрытой головой. В Москве вскоре построили пышный дворец. Самозванец чуть ли не ежедневно являлся туда для свиданий и советов с “матерью”. Комедия эта, должно быть, мучила бывшую царицу. Но дважды она сыграла при самозванце роль доброго гения.
Один раз коснулось Василия Ивановича Шуйского. Того самого, который был дружкой на последней свадьбе Грозного, который во главе следствия вел в Угличе дело о смерти маленького царевича...
Со свойственной ему хитростью и изворотливостью Шуйский попытался поладить с самозванцем. В угоду ему начал поговаривать, будто следствие шло на поводу у Годунова, будто не все там судилось по правде... И оказался Василий Иванович совсем уж в тупике! Ведь расследовали, убит ли Димитрий или имел место несчастный случай. Ладно, об этом еще можно было судить да рядить: так и этак.
Но теперь что же, выясняется — царевич вовсе не погиб? Что его подменили, увезли, спасли? Допустим.
Но мальчик-то с черной раной на шее, мальчик, лежавший в обитом парчовой гробу, он-то ведь не приснился? И что же, Шуйский, видевший сына Грозного, не заметил подмены? Или заметил и скрыл? Но тогда зададим еще один вопрос: кто же лежал в гробу? Причем явно лишенный жизни насильственным путем.
Как ни поверни, для чести князя дело складывалось плохо. Получалось, что он либо совершенный дурачок, либо укрыватель убийц неведомого мальчика. Либо вообще угличское дело теряло смысл.
И Шуйский пошел единственно разумным путем: не громогласно, осторожно, однако всюду стал говорить, что новый царь — самозванец.
“Изменника” схватили вместе с его братьями и судили так, как никого еще на Руси не судили: почти гласно. Собором, собранным из людей разного звания. Держался Василий Иванович на удивление мужественно. Пытки сносил, никого не выдав, то есть, не называл своим сообщником. Поэтому братьев его только лишили свободы. Зато самого князя обрекли на казнь.
В Москве на Красной площади, на Лобном месте, уже стояла плаха. Палач в красной рубахе держал в сильных волосатых ручищах сверкавшую на солнце секиру. Кругом выстроилось многочисленное войско: боялись народного волнения. Вот князь, поклонившись на четыре стороны и осенив себя крестным знамением, произнес прощальные, покаянные слова... Вот стал он на колени перед плахой, положил на нее свою злосчастную голову... Палач отвел с затылка волосы, обнажая шею с сильно бьющейся жилой...
И тут крики: “Стой! Стой!” От Кремля скачет гонец и читает царский указ о помиловании. Это помилование, как стало известно, вымолила у самозванца Мария.
Второй ее поступок стал началом собственного отречения от заведомой лжи и очистительного раскаяния. Дела у Лжедмитрия шли все хуже. С одной стороны, он довольно решительно и разумно проявлял себя как государственный деятель. С другой — маска сына Ивана Грозного спадала с его лица... Объявлялись его настоящие родственники — надо было спешно затыкать им рты. Бывшие сослуживцы в боярских теремах, бывшие собратья по монастырской жизни упорно уличали его как Гришку Отрепьева.
И тут самозванцу пришла в голову вполне логичная, но дикая и варварская мысль. Он — истинный царевич Димитрий. Но если так, значит, самозванец тот мальчик, что покоится в городе Угличе. Обличить его! Вырыть! Перезахоронить!
Бедный мальчик Димитрий! За какие же грехи ему такие посмертные испытания? За побитых детской паличкой кур и порубленных детской сабелькой снежных болванов?
Мария Нагая наотрез отказалась благословить это кощунство. Впервые пригрозила Лжедмитрию разоблачением. И тайно стала этому разоблачению содействовать.
Меж тем самозванец надоел народу, что называется, хуже горькой редьки. Нагие на правах его ближайших родственников снова сгрудились вокруг трона подобно стае слегка пооблезших, но еще более алчных волков. И снова, как и прежде, отличились особенной наглостью.
Сам “ополяченный” самозванец, не стесняясь, презирал все русское: обычаи, одежду, еду... Раздражала высокомерием его жена, полячка Мария Мнишек, увы, коронованная московская царица.
Польское войско вело себя, как на захваченной с боем вражеской земле. Не отставали от поляков и казаки. Это сословие было создано еще при Грозном. Идея была неплохая: поселить на окраинах страны воинов, которые, охраняя ее от нападения чужеземцев, вели бы собственное хозяйство. Все бы так и шло, если бы на казачьи земли не стали стекаться разные вольнолюбивые люди, а то и просто разбойники. Поэтому казаки являлись, с одной стороны, защитой и опорой власти, с другой же — при каждом удобном случае не прочь были показывать свою самостоятельность и отстаивать собственные права и вольности.


МАЛЕНЬКОГО ДМИТРИЯ ВЫСТАВЛЯЮТ НАПОКАЗ И ОБЪЯВЛЯЮТ СВЯТЫМ
Наконец, терпение народа истощилось. Самозванец был свергнут, убит, труп его выставили на позорище. А на трон взошел кто? Взошел представитель древнейшего рода, ведущего свое начало от легендарного Рюрика, известный всему крещеному миру боярин, страдалец, едва не погибший от руки злодея Гришки Отрепьева: Василий Иванович Шуйский! Человек, заслуживший право на власть... Вот именно — заслуживший. Как заслуживал ее по другим причинам Годунов. Как мог бы заслужить любой. Снова царь получался не Богом данный, а случаем избранный...
Потому и не успокоилась Русская земля. Самозванцы лезли из нее в те времена, как грибы поганые после дождя. Объявился Лжедмитрий II — личность, в отличие от первого, совершенно никчемная. Но его именем вершились серьезные дела. А там и третий Лжедмитрий замаячил... И где-то подал голос некий “царевич Петр” — будто бы сын покойного Федора, тоже подмененный в колыбельке, тоже чудом спасенный. Сумасшедший дом! Так и представляешь себе дворцовые спальни, где в полумраке шныряют неведомые личности и меняют в колыбельках младенцев...
Вот этой вакханалии и попытался противостоять Василий Иванович Шуйский, избрав, на его взгляд, самый верный и естественный способ. Он тоже решил потревожить прах маленького Димитрия. Того единственного, кто по праву являлся носителем своего имени и законным сыном своего отца, решено было извлечь из могилы, торжественно доставить в столицу, выставить на прилюдное обозрение. А затем провозгласить святым угодником русской православной церкви, то есть канонизировать. И захоронить снова с еще большими почестями.
За гробом чаревича был послан митрополит Филарет. Тот самый Федор Никитич Романов, который попал в опалу при Годунове, был насильно пострижен в монахи и сослан в Сийский монастырь. Из ссылки, между прочим, его вернул самозванец. От него Филарет получил сан митрополита, разрешение жить невдалеке от бывшей жены — тоже постриженной в монахини. А ей, в свою очередь, разрешили держать при себе и воспитывать сына Михаила.
Есть же такие везучие люди! Забегая вперед, скажем: Филарет сумел послужить и второму самозванцу и удостоиться высшего церковного чина — патриаршьего. И все ему прощалось! Всю жизнь он оставался народным любимцем.
Итак, нам предстоит последняя встреча с мальчиком, умершим пятнадцать лет тому назад, но все еще влияющим на дела живых. С мальчиком, который в нашей памяти пока еще просто несчастный, рано погибший ребенок, но который вот-вот станет в один ряд со святыми великомучениками, угодниками, воителями дела Христова...
Церемония, надо полагать, была мрачной. Что тут было правдой, что вымыслом, трудно сказать. Мифы и легенды заслоняли реальность. Вскрыли могилу. И что увидели? Легенды говорят: чудо! Гроб был как новый. Младенец лежал, словно вчера схороненный: в белой своей рубашечке, красных сафьяновых сапожках, цел телом и чист лицом.
Специалисты утверждают: гроб действительно мог сохраниться. Парча не поддается тлению, обшитые ею доски оказались хорошо защищенными. Сапожки могли сохраниться. Полотняная рубашечка неминуемо должна была истлеть.
Даже если предположить, что младенца хранили все эти годы песчаные почвы и небесные силы, все равно, подобно прочим святым мощам, он являл собой маленькую мумию: скелетик, плотно обтянутый темно-коричневой кожей...
Угличане молили не увозить от них прах царевича.” Мы любили его живым, мы страдаем за него мертвого, а вы его у нас отнимаете навсегда”. Доводы очень трогательные... Но не очень точные. Увы, могилка мальчика находилась к тому времени в небрежении и почти затерялась. Но по существу угличане были правы. Великий грех разорять могилы и выбрасывать из могилы мертвеца, во имя какой бы то ни было цели. Все равно задуманное обречено, все равно не сбудется.
Гроб с царевичем несли на руках именитые люди от Углича до самой Москвы. Происходило это третьего июня, то есть почти ровно двадцать один год спустя после отъезда несчастного ребенка и его молодой матери в почетную ссылку. Навечно девятилетний царевич в сиянии парчового убранства плыл над головами вельмож и простого люда, сопровождаемый церковными песнопениями, плачем, кадильным дымом, приближаясь к законному месту своего последнего упокоения. Далеко за заставой, в поле, шествие встретила сорокалетняя, многое пережившая и перестрадавшая женщина — его мать.
Взглянуть на того, кто лежал в гробу, Мария не смогла. Зарыдала и сомлела в обмороке. Толпа восприняла это прохладно: так же, в чистом поле, рыдала и падала в обморок она, признав своим сыном беглого монаха...
Гроб с телом Димитрия выставили в Кремле, в соборной церкви Архангела Михаила. Сразу же начали твориться там чудеса: слепые, коснувшись мощей, прозревали, параличные исцелялись. А земные страсти продолжали захлестывать гроб, как маленькую утлую лодчонку — волны океана. Не успел возникнуть слух о таинственной, божественной нетленности царевичевой плоти, как родился и пополз зловредный слух: дескать, тело подменное, убит сынишка некоего священника, которого выдают за Димитрия.
Те, кто видел коричневую мумию, тоже могли сомневаться, кого именно видели.
Даже с канонизацией оказалось не так все просто. Во-первых, Шуйскому, теперь уже царю, пришлось громогласно признать, что пятнадцать лет назад его следствие, скажем прямо, жульнически подтасовало свидетельства и факты. Младенец несомненно погиб от руки убийц!
Откуда такая непреклонность? По очень простой причине: православная церковь осуждала всякое самоубийство. Самоубийцу, даже невольного, следовало хоронить на неосвященной земле, за оградой кладбища. Самоубийца не мог быть святым.
Но, опять же, этим признаниям Шуйского не верили. Тем более, что, желая представить наглядные подтверждения именно убийства, в гроб положили лесные орехи. Дескать, в момент гибели нож и близко от царевича не лежал! Мальчик встал из-за обеденного стола, сжимая в руке орешки... Которые так и были похоронены с ним и — тоже чудо! — за пятнадцать лет не истлели! И в святые нетленные орешки не верили. Еще одно препятствие: в России на тот момент не оказалось патриарха. Один опорочил себя связью с самозванцем, его предшественник просто побоялся вернуться, предвидя новые неспокойные времена. Наконец, патриархом был утвержден Гермоген, он совершил торжественный обряд канонизации великомученика царевича Димитрия.
Хочется надеяться, что с этого момента обрела, наконец, младенческая душа вечный покой. За кого же с тех пор просит она Спасителя, подходя к престолу Господню в белой рубашечке и красных сафьяновых сапожках? О ком печется, кому вымаливает милость и снисхождение Господне?
Не о царских ли детях она печется? Не им ли, рожденным под сенью короны и рано закончившим земной путь, вымаливает прощение за их детские, невольные грехи?..

Назад к списку

Поиск

Письмо автору
Карта сайта
 1
eXTReMe Tracker