Женская поэзия

Борисова Майя

НЕ ПО ХОРОШУ МИЛ, А ПО МИЛУ ХОРОШ
Рассказ о злосчастной судьбе отрока Федора Годунова


РАЗНЫЕ ДЕТИ — РАЗНЫЕ ИГРУШКИ

За два года до гибели царевича Димитрия у его заклятого врага, у того, чьим именем нарекал он снеговиков и ссекал им головы, протыкая ледяные чрева своей беспощадной сабелькой, у Бориса Годунова родился сын Федор. Складнее было сказать: родился долгожданный первенец. Но нет. За два года до Федора появился на свет старший сын Годунова, однако прожил на свете недолго. Когда младанец занемог, Борис Федорович доверил было его лекарям, но спохватился и поручил заботам Всевышнего. Малютку кропили святой водой и носили по холоду в неотапливаемый храм Василия Блаженного... Даже имени этого малютки в исторической памяти не сохранилось. А ведь останься он жить, после смерти Годунова престол наследовал бы не отрок, которому едва минуло шестнадцать, а восемнадцатилетний юноша. Большая разница!
Что можно сказать о детских годах Федора? Думается, что тем, чего явно было не додано последнему отпрыску Грозного, с лихвой одарен был сын правителя, как в ту пору официально именовали на Руси Годунова. А полный его титул к концу царствования блаженного царя Федора Иоанновича звучал так: “царский шурин и правитель, слуга и конюший боярин и дворовый воевода и содержатель великих государств — царства Казанского и Астраханского”.
Нам сейчас могут показаться в этом титуле самыми значительными определения “правитель”, “содержатель”. Другие же как будто не очень уважительные или почти смешные. Ну что за звание такое “царский шурин”, то есть — брат царевой жены? Это как бы дело семейное, а не государственное... Или “слуга”, “конюший”, “дворовый боярин”. Конюший смахивал на конюха. Слуга — личность мало почтенная. Дворовые люди в нашем представлении — так, мелкая челядь, лакеи всякие.
На самом деле — все наоборот. Звания правителя и содержателя земель были новоиспеченные, созданные специально для Годунова. Кстати, “содержатель” значит в этом случае не тот, кто содержит, дает средства на жизнь, а со-правитель, со-распорядитель царствами Казанским и Астраханским.
А вот титулы “царский слуга”, “конюший боярин”, “дворовый воевода” — титулы старинные, ими награждались самые родовитые бояре и дворяне. Конюший боярин вообще был первым после царя лицом в государстве. Если царь умирал, не оставив наследника, главным претендентом на престол становился конюший боярин.
Что же касается родства с царем, то уж меньше всего это можно считать личным делом. Достаточно вспомнить семейство Нагих — родню полузаконной седьмой жены Ивана Грозного. Как они из грязи — да в князи, и снова в грязь после смерти Димитрия, и снова в князи, признав свое родство с Самозванцем...
Так что Борис Годунов был формально очень знатен, фактически — правил государством и к тому же был сказочно богат. Поэтому есть все основания думать, что и колыбель у маленького Федора была богатой, искусной работы, и потешная лошадка была обтянута наилучшей замшей, и сбруя ее была позолочена и в драгоценных каменьях.
Нарядными были несомненно ходильное креслице и водильный нагрудник, которые облегчали мальчику первые самостоятельные шаги. До пяти лет Федор, как и все знатные дети, находился на попечении мамок и нянек. Позже он перешел в руки дядек и обзавелся товарищами-сверстниками из дворянских семей, которые носили звания стольников и спальников. Они ели за одним столом со своим господином и спали в одном с ним помещении.
Царевичем Федор стал в девять лет. Опять-таки, и не захочешь да сравнишь: в те же девять лет оборвалась жизнь Димитрия Углицкого...
Не знал маленький Федор Годунов недостатка в игрушках, играх, развлечениях. Самые простые и, надо полагать, самые любимые попадали в руки Федора и его старшей сестры Ксении тем же путем, каким они попадают в руки нынешних детей. Едут они с матерью в крытой карете шумными улицами Москвы. Братец с сестрой из-за занавесок тайком выглядывают...
Чего только ни отметят детские любопытные глаза, чего только ни высмотрят! Вон стрельцы в красных кафтанах, двое третьего ведут, а у того ноги кренделем — упился, видать... Вон юродивый трясется, горланит — зима ли, лето, на нем рубаха не подпоясана, ноги босы, голова непокрыта. Юродивый — свят, дети торопливо творят крестное знамение. А вон торговцы выстроились в ряд, батюшки-светы, сколько соблазнов!
— Государыня-матушка... — начинают канючить дети, — пошлите купить барашка деревянного... Пошлите купить м е ч и к!
Даром, что уличные м е ч и к и сшиты из домокрашеной тканины, а дома полно сафьяновых да атласных, туго набитых ветошью, с бубенцами серебряными внутри, нет, подай им тот, что с лотка. И супруга правителя Мария Григорьевна, тишайшая дочь палача и душегуба Малюты Скуратова, посылает сопровождающих карету боярынь или верховых дворянских детей за покупками. Те приносят и барашка, и кожаную птичку, и горшочек глиняный махонький, а иногда саночки деревянные, а на них — мужик в пол-ладони ростом, так искусно вырезанный, прямо, как живой. И лакомств прихватят: репок чищеных, калачиков сдобных, яблок...
Между прочим, раньше говорилось и писалось “мечик”, потом стали говорить и писать”мячик”. Вот и поди-разбери, от какого глагола образовалось это слово: от “метать” или от “мять”?
В немецких же торговых рядах водились игрушки почуднее. Были древеса с птичками на ветвях, а понизу — рычажок. Двинешь его — птички крыльями взмахнут и заскрипят — вроде бы поют. Или на доске невеликой целый городок поставлен: домишки в ряд, мужики идут — всяк по своему делу, поводырь заставляет ученого медведка кривляться...
Это все игрушки — для игр. А были и другие, они преподносились ребенку на именины, представляли собой немалую ценность и закладывали основу детской казны. Наверное, Федор и Ксения имели такие. Что именно им дарили в казну, мы не знаем, но, наверное, что-то похожее на более поздние подношения детям из дома Романовых. А в тех подношениях встречались диковины, какие и не приснятся. Например, золотой крылатый змей, украшенный финифтью*. У того змея в голове — четырехгранный изумруд, в очах — две яхонтовые искорки, а “во рте он держит человечью голову”. Тоже, надо полагать, золотую...
Или простенько, но, что называется, со вкусом: “немка серебрена, золочена, у ней в руках ведро”. А вот чудо чудное, диво дивное: “Птица яйцо струцово (строфокамилово). Голова, крыле, шея, хвост, ноги и поддон серебряно резное... Птица во рте держит подков лошадиной серебрян”. Птица струц, она же строфокамил, — это страус...
Мы пока что говорили об игрушках, общих до поры до времени у Ксении и Федора. И забавы их детские мало чем отличались: летом — качели, зимой — ледяные горки, салазки.
Однако годам к семи мальчика и девочку воспитывали совершенно по-разному. Покои царевны заселялись куклами. Немецкие и изготовленные местными мастерами, они имели обширный гардероб. Для них ладились “потешные” постели со всем необходимым набором тюфяков, одеял, белья. Сооружались п о т е ш н ы е колыбельки, ладились п о т е ш н ы е кареты и возки. И уж будьте покойны: на кукольные платья шли те же ткани, бархат, шелка, тафта и камка** разных цветов и узоров, что и на платья и уборы самих царевен. И так же украшались эти п о т е ш н ы е наряды мехом куниц, бобров, соболей, и пуговки были золочеными, и жемчуга на отделке хватало...
Заметим попутно, что слово “потешный” тогда употреблялось не в нынешнем смысле: смешной, нелепый. “Потеха” значило “Игра”. Потешный — игрушечный.
Семилетняя девочка играла со сверстницами в дом и семью. В “дочки-матери”...
Мальчика воспитывали воином. Не хозяином, не распорядителем, а именно воином: завоевателем и защитником. Нет сомнений, что для царевича Федора изготавливались маленькие сабли и палицы. Возможно, что немцам заказаны были и воинские доспехи: шлем, латы... В большом ходу были для маленьких — деревянные пушки и пищала, для детей побольше — игрушечные знамена, барабаны. А главное — луки! Стрельбой из лука увлекались не только мальчики, но и взрослые мужи. Луки и стрелы изготавливались, как следует из неких дворцовых записок, н е п р е с т а н н о.
К четырнадцати годам царевич Федор ездил только верхом, во время парадных процессий карета его шла пустой. Стрельба из лука вострила глаз, развивала мускулы. Сильным, ловким вырос Федор Годунов.
В пять лет царевичей и боярских детей, мальчиков и девочек, начинали учить грамоте. По азбукам и букварям, содержавшим буквы и “склады”. Когда мы говорим: учился читать по складам, это не совсем то, что читать по слогам. На слоги делится слово. А склады в свое время писались и заучивались отдельно. Сидели детишки за столами и хором, громко, нараспев декламировали: “ба!”, “ва!”, “га!” Или — “бру!”, “гру!”, “вру!”
А сколько в стародавнем обучении было зубрежки! Само понятие “читать” как правило дополнялось понятием “наизусть”. Постигнув буквы и склады, маленький ученик переходил к громкому чтению, считай, заучиванию первых церковных книг: Часослова и Псалтири. Самой грамоте учились по началу для того, чтобы постигать мудрость священных книг. Ко всякому историческому, а тем более просто занимательному чтению церковь относилась с большим подозрением и даже неприязнью, считая такое чтение “бесовской забавой”.
Правда, во дворцах церковные запреты не очень-то соблюдали. Поступали, как хотелось, как удобнее было, как нравилось. Уже Иван Грозный хорошо знаком был с историей Троянской войны, использовал образы ее героев в своей переписке. А поскольку Борис Годунов смолоду симпатизировал иноземцам, то, надо думать, были в распоряжении Федора и Ксении “потешные листы”, то есть картинки-гравюры с сюжетами историческими, а так же с такими, которые изображали природу и обычаи разных стран. Во времена Годунова уже существовала под Москвой немецкая слобода, и связь ее с бытом столицы была весьма оживленной.
До Петра I “открывателем окна в Европу” вполне можно назвать Бориса Годунова. Он первым стал посылать учиться за границу дворянских детей. Восемнадцать человек отправлены были в Англию, в Данию... Правда, из них ни о д и н не вернулся на родину! Некоторые умерли, но большинство, получив образование в чужих странах, там и остались. Некий Никифор Григорьевич умудрился даже стать в Англии священником.
Петр I поступал уже умнее: отправлял с юношами “для пригляда” крутых дядек, которые затем и заставляли своих подопечных вернуться домой.
Итак, Федор Годунов получил прекрасное для своего времени образование. В одном только его отец, бесконечно уважавший знания и иноземцев, не посмел отступить от отечественных правил: детей не учили иностранным языкам. Это было бы уже слишком! Где чужой язык, там и до чужой веры недалеко, а в вопросах веры русские люди никаких отклонений не допускали. Истинная вера — православная, полагали они. Всякие католики, протестанты, хотя и считают себя христианами, на взгляд русского человека — басурмане не лучше татар.


ВОСПИТАТЬ ВЛАСТИТЕЛЯ
Давая сыну образование, Годунов придерживался традиций. Но в деле воспитания выступал настоящим новатором. Впервые в русской истории правитель готовил из сына именно наследника правления, воспитывая его не только как воина, но и как человека государственного склада ума и поведения.
Пушкин не случайно в свою знаменитую трагедию “Борис Годунов” включил сцену, где Федор сидит над картой Российского государства. Царь Борис хочет, чтобы сын как будущий разумный хозяин знал свое хозяйство, привыкал видеть его наглядно и в развитии. Что это, кстати, за карта? По всей вероятности — немецкий оттиск, который Федор перерисовывал. Тоже не босполезное занятие. Но известно и другое: именно на чертеже младшего Годунова впервые появилась так называемая засечная линия — длинная цепь укреплений, возведенная при царе Федоре. То-то было, наверное, любо Федору Годунову вести охранную черту по южным российским землям! То-то старательно, прикусив язык от усердия, красил он ее зелененькой да красненькой красками!
С малых лет Годунов готовил своего сына во властители. И с малых лет приучал к тому, что власть — не только и даже не столько сладостна, сколько утомительна своими бесконечными обязанностями, ограничениями. Власть — это огромный труд.
Еще при жизни блаженного Федора Иоанновича во время официальных приемов по правую руку от царя стоял правитель Годунов, а рядом с ним выстаивал долгие церемонии сын правителя — Федор. В полном парадном одеянии, в котором было жарко и тяжко от золотого шитья, пуговиц, жемчуга и каменьев.
В 1597 году Федору восемь лет. Австрийский посол, представляясь, передает богатые дары царю, правителю и особые подарки сыну правителя. Что же это за подарки? Попугаи и обезьяны! Мартышки сидят, скорчившись, в больших золоченных клетках, попугаи виснут вниз головами на золоченых кольцах и кричат заморским криком...
Можно не сомневаться: из многочисленной годуновской челяди были выделены люди, чтобы ухаживать за птицами и макаками. И пошиты для новых служащих новые кафтаны, и подарены им шапки, и годуновский казначей выписал немалые деньги на покупку фруктов, орехов и прочей, потребной иноземным тварям, снеди. Клетки стали приносить в покои детей. Ксения и Федор забавлялись ужимками обезьян, надевали им на хвосты перстенечки, дразнили попугаев... Федору, еще раз напомним, восемь лет.
В его возрасте мальчик Димитрий в захолустном Угличе играет на пыльном заднем дворе в “тычку” и, за неимением прочих развлечений, ходит смотреть, как возле поварни секут головы птице... А иноземные послы и соглядатаи спешат донести своим государям о том, что углицкий затворник, дескать, жестокостью, кровожадностью пошел в отца-душегуба Ивана Грозного...
Бедный маленький царевич...
В январе 1598 года отдал Богу душу царь Федор Иоаннович. Сколько жил он, столько хворал, немощен был телом, слабоволен. Не раз и не два казалось, что дни его сочтены. Но когда он и вправду скончался, в народе тотчас поползли слухи, что извел его Борис Годунов. Перед смертью Федор пролепетал своему духовнику нечто невнятное. Наследника не назначил. Жена его Ирина, сестра правителя, которую сгоряча попытались было объявить правящей царицей, исполнила волю покойного и ушла в монастырь.
Правдами и неправдами, не мытьем, как говорится, так катаньем добившись согласия бояр, русский трон занял Борис Федорович Годунов. Единственный его сын Федор сделался царевичем, законным наследником престола. Надолго, законным ли? Все было непрочно и сомнительно. Новой династии следовало многого остерегаться, чтобы выжить и укрепиться.
Первая задача — мальчик должен быть жив. И здоров. Как уберечь его от ненавистников, от завистников, от их козней? Прежде всего, по возможности держать при себе, что Годунов и старался делать. Он вообще снискал к себе уважение как семьянин, уважал жену, любил детей. Вел жизнь воздержанную: не потреблял хмельного, не жаловал жестоких забав вроде медвежьей травли...
Что еще могло обеспечить безопасность наследника? Борис Годунов считал, что дурные замыслы можно связать словом. Клятвой. Присягой. Это была нравственность того времени. Его подданные торжественно клялись на кресте “царя, царицу и детей их на следу никаким ведомским мечтанием не испортить, ведовством по ветру никакого лиха не посылать”. Другими словами, подданные обещают царю не колдовать, не насылать на него и его близких никаких бед.
Колдовство и ведовство, может быть, и не столь страшное и опасное само по себе, непременно включало использование неких корешков и травок, которыми человека было просто отравить, отправить на тот свет сразу или извести постепенно.
Поэтому служилые люди, те, кто непосредственно соприкасался с семьей, давали своеобразную присягу, “подкрестную запись”. Ну, например: ”над государем своим... Борисом Федоровичем и над царицею... Марьею, и над их детьми царевичем Федором и царевною Оксиньею в естве и питье, ни в платье, ни в ином ни в чем лиха никакого не учинити и не испортити, и зелья лихого и коренья не давати...”
У историков по этому поводу можно обнаружить замечания: какой, дескать, суеверный был царь Борис, сколько в нем было вздорных предрассудков. Увы, времена были такие. И не с Бориса они начались, и не на Борисе кончились. “Подкрестные” или “крестоцеловальные” записи первых царей из династии Романовых сегодня могут показаться странными и даже забавными. Кравчий присягал не класть отраву в государевы кушанья и доносить, если узнает, что лихо замышляет кто-то другой. Те, кто служил на конюшнях — ясельничий, стремянной конюх, конюший дьяк — клялись не класть самим и не велеть никому класть зловредное зелье “в седла, в узды, в войлоки, в рукавки, в плети... в возки, в сани, ни под место, ни под полсть санную... и в конский наряд, и в гриву, и в хвост у аргамака, и у коня, и у мерина, и у иноходца...”
Не диво, что и царь Борис опасался, как бы не подложили отравы под хвост какого-нибудь аргамака. Чтобы оградить себя и семью от этой чертовщины, выписал он ко двору пять иноземных лекарей: из Кенигсберга да из Риги, да из Любека, да из венгерских земель. Солидные господа, со своими толстыми книгами в обложках из тисненой кожи, диковинными скляницами, толчеными минералами, чудодейственными мазями. Все — в чинах, все — с рекомендациями самых высоких особ. А не лежало к ним сердце! Не было веры их пилюлям, их мазям вонючим, невесть из каких богомерзких тварей натертым и сваренным...
Да и жива была еще в Москве память о зловредном Елисее Бомелии, голландском лекаре, изгнанном из Германии и пригретом кровавым Иваном IV. Бомелию людская молва приписывала и отравления, и порчу, которые он насылал на неугодных, и много чего другого.
Нет, болеть на Руси не с руки было ни бедному, ни богатому, ни самому самодержцу. А верным средством от хвори виделись испытанные лекарства: баня с паром, водка с порохом, чеснок да мед. И — упование на милость Божию.
Федора Годунова к великой радости родителей Бог здоровьем не обидел. Чего нельзя сказать о самом Борисе. Весь не длинный век свой мучился он и недомогал: подагра грызла суставы, вздувала члены дурной водой. Прожить долго Борис и не рассчитывал. А значит, все силы надо было класть на Федора, торопить его физическое и нравственное возмужание.


ХОРОШ, ДА НЕ ЛЮБИМ
Борис Годунов задался целью: сделать так, чтобы, когда настанет час восшествия на престол, Федор был любим и желанен в роли правителя.
В указах и распоряжениях царя Федор выступает как челобитчик, как заступник. Милует кого-либо царь — это Федор исхлопотал милость у родителя. Послам иноземным объявляют приглашения следующим образом:”Великий государь, царь и великий князь Борис Федорович и сын его, царевич Федор Борисович, жалуют вас своим обедом”.
Да что обеды! Однажды польское посольство во главе со Львом Сапегой прибывает во дворец для продолжения труднейших, безмерно затянувшихся переговоров. А на царском троне восседает не Борис Федорович, который занедужил, а двенадцатилетний Федор Борисович. Разумеется, переговоры ведут бояре. Но мальчик как бы отвественен за них. Мальчик, в величавой неподвижности, в тяжелом торжественном наряде сидящий в течение нескольких часов на троне, это, согласитесь, явление не из обычных...
В те годы переговоры с поляками были непростыми. Сначала посольство Сапеги мариновали в Москве несколько месяцев. Речь шла о подписании перемирия на двадцать лет, это было выгодно и королю Сигизмунду, и российской стороне. Но возникли неожиданные препятствия. Вот что, например, писал Лев Сапега в своем донесении королю: ”... Как приехал я в Москву, и мы государских очей не видели шесть недель, а как были на посольстве, то мы после того не видели государских очей восемнадцать недель, потом от думных бояр слыхали мы много слов гордых, все вытягивали они из нас царский титул”. То есть, чтобы в подписываемом документе Борис Годунов именовался царем, а не великим князем, как привыкли именовать русских владык в Европе.
Тут как-то концы с концами не очень сходятся... Если мы прочитаем тот текст, что тремя кругами выгравирован на государственной печати Бориса Годунова, то слово “царь” повторено четырежды, как, впрочем, и титул “великий князь”. Начальное величание выглядело так:”Божиею милостиют великий государь царь великий князь Борис Федорович...” Затем он именовался царем Казанским, царем Астраханским и царем Сибирским. Казалось бы, чего еще надо?
Но был, видимо, в этом обильном титуловании какой-то изъян, какая-то неполноценность по сравнению с титулами Австрийского императора, короля Польского, короля шведского. Недаром да того, как поляки и литовцы остановили свой выбор на короле Сигизмунде, царевич Федор Иоаннович настойчиво предлагал им в короли себя.
Теперь Годунов требовал от Сигизмунда некоего особого величия, торговался, тянул время. Договор был все-таки составлен, и на следующий год уже наши послы поехали в Варшаву брать присягу у короля Сигизмунда, подтверждающую соглашение о перемирии. Тот в долгу не остался, укатил в Ливонию, нашим послам тоже пришлось ожидать, препираться с “панами”, иметь, как говорится, те же удовольствия. В ходе переговоров, “препирательств” наш посол Михаил Глебович Салтыков напоминает “панам”: “ ... а нынешнее перемирие великий государь наш велел учинить по своему царскому обычаю, жалея о христианстве и за челобитием сына своего царевича Федора Борисовича, по прошению ваших послов”.
Снова Федор! Снова подчеркивается, что его мнение уже много значит, снова его именем вершится очередное доброе дело.
Но почти никто, ни современники, ни потомки не торопились умиляться добродетелям юного Федора. Даже то, что могло быть толковано исключительно в его пользу, толковалось, главным образом, во вред его отцу. Федору десять лет. Своей детской, но уже твердой в писании рукой пишет он игумену Троице-Сергиевского монастыря о том, что батюшка заболел и потому не сможет своевременно выехать на богомолье.
Что происходит с запиской? На долгие годы она становится свидетельством того, что сам Борис Годунов был неграмотным, пера в руке держать не умел!
Вернемся, однако, к титулам... С легкой руки великого историка российского Николая Михайловича Карамзина за Борисом Годуновым закрепилась слава неистового, прямо какого-то ненормального властолюбца и честолюбца. Подослав убийц к маленькому Дмитрию (ведь Карамзин, а вслед за ним Пушкин, а вслед за ними еще немало историков были убеждены, что — подослал, и что царевича злодейски убили!), потому что рвался к власти. Расправлялся с боярами из рода Романовых — чтобы не мешали властвовать. Застроил центр Москвы и Кремль новыми сооружениями и зданиями — все из-за честолюбия непомерного. Кормил голодных — хотел пусть доброй, но славы.
Разумеется, мнение это не было беспочвенным. И все-таки, думается, в последние годы жизни не о своей славе и чести пекся Борис — о славе и чести любимого сына. Те же титулы делали воцарение Федора как бы более законным, более неотвратимым.
А двадцатилетнее перемирие с Польшей оказалось обманом. Не пройдет и пяти лет, как Сигизмунд подложит Годуновым и всей Руси огромную свинью в лице Лжедмитрия и своего лихого войска.
Отеческая привязанность царя Бориса к сыну была широко известна на Руси и за ее пределами. О ней, как и о прочих дородетелях Бориса, слагались даже стихи на латыни. Воспитывая в Федоре достойного государя, всячески выставляя напоказ его достоинства, не учитывал царь Годунов тех особенностей человеческих взаимоотношений, смысл которых вполне передает пословица ”Не по хорошу мил, а по милу хорош”...
Царь Федор Иоаннович мог ничего не делать, валять дурака, мог забросить государственные дела, передоверив их тому же отцу. Будучи благочестивым, смиренным, мог тем не менее тешиться жестокими забавами, вроде борьбы холопа с диким медведем — кто кого? Не смущало, а веселило кроткого государя, когда рогатина втыкалась в брюхо зверя, выпуская ему кишки, или когда медведь ударом лапы сносил холопу полголовы. Народу Федор Иоаннович был мил. Ему все сходило с рук.
Умный, пригожий, вежливый Федор мог стараться сколько угодно — он оставался представителем многим ненавистного рода-племени, на нем тяжкими гирями висели действительные и мнимые грехи отца.

ФЕДОРУ БЫ — СТАРШЕГО БРАТА! ИЛИ ДЕВЕРЯ
И молод был Федор! Не раз, наверное, вспоминал Борис Федорович несохраненного первенца... Силы-то постепенно покидали царя. Ни православные священнослужители, ни иноземные лекари, ни ворожеи и гадалки не могли воскресить остроты его ума, былой энергии, настойчивости. Но если бы Федор был старше... Если бы у Федора был старший брат!
И Борис Годунов делает последнюю попытку переломить судьбу. У Федора не было старшего брата, но имелась старшая сестра Ксения. Как-то не принято обращать на это внимание, но Ксения была ровесницей покойного царевича Дмитрия: они родились в один год. Во дворце Борисовом росла она, как и все девицы ее круга, разве что наукам учили ее несколько больше, чем положено было девушке. И, может быть, способствовали ее образованию не столько старания мастериц, выбираемых из грамотных боярынь или дьячих, сколько дружба с младшим братом. Современники отмечали, что царевна была хороша собой.
Первый жених у Ксении появился, когда ей было семнадцать лет: Густав, сын шведского короля Эрика, изгнанный из своей страны и скитавшийся “из земли в землю”. Звали его в Россию еще при жизни Федора Иоанновича, обещая не только убежище, но и некоторые области в удел. Изгнанник, наконец, пересек русскую границу. Его встретили как знатную особу, одарили, обласкали, приняли при дворе. Царские милости так и сыпались на голову Густава: ему дали огромное подворье в Москве, чиновников, слуг. Из царских кладовых жалован он был золотыми сосудами, роскошным дорогим платьем. Наконец, ему был дан Калужский удел и еще три города с волостями — для дохода. Конечно, не за красивые глаза...
Во-первых, шведского изгнанника рассчитывали использовать в сложных политических играх, которые Россия не уставала вести с Польшей и Швецией. Его заманивали, обещали ему спорную Эстонию во владение, пытались с его помощью снискать симпатии горожан Риги и Нарвы.
Во-вторых, у Бориса Годунова были на Густава свои виды. Он казался вполне достойным женихом для любимой дочери. Человек благородный, учтивый, говорил на итальянском, французском, немецком языках, не считая, разумеется, шведского... Главное — владел славянскими языками, потому и объяснялся без толмачей. Привлекала Бориса и любовь шведа к наукам. Густав славился своими знаниями в области химии. Кроме всего прочего, пространствовав по свету, умел рассказывать об увиденном занятно и остроумно.
То, что Густав придерживался иной веры, казалось легко преодолимым: раз говорит по-русски, значит легко перейдет в православие. А что имеет полюбовницу, которую привез с собой из Данцинга, то быль молодцу не в укор. Женится — остепенится.
Но вышла осечка. Интриговать и шпионить в пользу благодетелей швед не захотел. Веру свою менять не собирался. Равно как и менять милую сердцу подругу на неведомую девицу, которую он в глаза не видел и не должен был видеть, по существующему обычаю, до самой свадьбы. Мало того, разгорячившись однажды рейнвейнами, мушкателями и мальвазиями, вкушаемыми из золотых царских кубков, стал Густав кричать, что требует отпустить его немедленно на волю из дикой Московии, а не то, кричал, сожгу всю столицу, превращу в прах и пепел. Безумные те речи слышал Борисов медик Фидлер. Он немедля донес о них своему покровителю, уже к тому времени ставшему царем.
Легко себе представить его гнев и негодование. Неблагодарного скитальца заточили в собственном доме, поставили стражу. Ни о каком Калужском уделе и городах с волостями уже и речи быть не могло. Позже гнев сменили на милость, но милость умеренную: в удел Густаву дали разоренный, многострадальный Углич. Данцигская подружка, с ужасом оглядев полуразрушенное поместье, тут же подхватилась и укатила восвояси — только ее и видели.
Густав же, со спокойствием истинного философа восприняв превратности судьбы, занялся своими химическими опытами, в каковых и преуспел до самой смерти своего несостоявшегося тестя. Потом его насильно привезли в Ярославль, после — в Кашин, где он и скончался, пережив Бориса на два года... Тихая могила в березовой роще, на берегу реки Кашинки, стала его последним пристанищем.
Второе замужество Ксении замыслилось, когда ей исполнился двадцать один год — по тем временам немало...

ПУТИ СПАСИТЕЛЬНЫЕ
Приезд в Россию в качестве жениха датского герцога Ганса Младшего и его неожиданную скоропостижную смерть принято рассматривать как печальный, но мало значительный эпизод. Только вот историки разных времен удивлялись: с чего это так рыдал и горевал над постелью больного, а спустя короткое время над одром смерти королевича царь Борис. Гадали: притворялся или искренне? Ну и разумеется, как происходило всегда, когда дело касалось Годунова, не пренебрегали и такой версией: а вдруг в силу неких непостижимых хитроумных причин смерть Ганса была Годунову выгодна? А не приложил ли он и к ней своих рук?
Спасибо Пушкину! Вложил он в уста героя своей трагедии речь, исполненную столь искреннего горя, что ему невозможно не поверить. Помните?

В семье моей я мнил найти отраду,
Я дочь мою мнил осчастливить браком —
Как буря, смерть уносит жениха...
И тут молва лукаво нарекает
Виновником дочернего вдовства
Меня, меня, несчастного отца!

Давайте доверимся чутью поэта, внемлем этому крику души. Попробуем представить себе, чем озабочен был за два года до своей смерти Борис Годунов — не самодержец, не политик, а просто несчастный отец.
Итак, болезни физические и слабость душевная все сильнее одолевали венценосца. Сердце отцовское изнывало в муках. На кого оставит он детей? Супруга Марья Григорьевна — тиха, безропотна и беспомощна. Многочисленным родичам дай Бог в случае гибели главы рода сохранить жизнь и хоть какое-то положение...
Ксения беззащитна, Федор юн. Во дворце кишмя кишат интригами, изменами. Народ, надо признаться самому себе, Годуновых не любит.
Есть спасительный выход — проще простого, и в своих планах царь Борис им не пренебрегает. Бежать за границу.
Как ни странно, такие планы время от времени возникали у российских владык. Сам Иван Грозный пытался вести разговоры о возможном убежище с английской королевой Елизаветой. К Елизавете направил в свое время с секретной миссией посланника Джерома Горсея и Годунов — речь шла о том же. Сделаны были кое-какие практические шаги на случай возможной потери трона и необходимости бежать и скрываться: Соловецкому монастырю пожалована небывалая по тем временам сумма — в тысячу золотых рублей. Историки считают, что в случае необходимости эти деньги могли быть востребованы и переправлены за рубеж.
И все-таки нельзя не признать: если довольно естественно выглядит шведский изгнанник королевских кровей, кочующий по странам Европы, то очень трудно представить себе русского царя, с его обычаями и привычками, с его многочисленной челядью, живущего из милости в Лондоне или Вене. Как отказаться от выездов в сопровождении полутысячи именитых конников, одетых в платье из золотой и серебряной парчи? Как навещеть любезную сестру Елизавету, если вдоль улиц на пути к Уайтхоллу не будут выстраиваться шеренги вооруженных стрельцов в красных суконных кафтанах? Где молиться, в каких банях париться? Что есть прикажете вместо привычных лебедей, тетеревей с шафраном, журавлей с пряным зельем, зайцев в лапше и в репе, лосиных мозгов и прочих царских яств? Ихнюю телятину, к которой православному человеку и прикоснуться срамно?
Нет, достойное пребывание за границей русским царям и их родичам не светило. За границу можно было только бежать. Или, породнившись с иноземным двором, отбыть туда по-родственному...
...Итак, первого августа 1602 года, на девятое воскресенье после Троицина дня, восемь кораблей покидали гавань датской столицы Копенгагена. Брат короля Христиана IV герцог Ганс Младший Датский в сопровождении посольства отправлялся в Россию с тем, чтобы стать женихом, а затем супругом дочери российского самодержца царевны Ксении.
Герцогу Гансу было девятнадцать лет. Младший брат короля в маленьком королевстве — роль не очень завидная. А тут перед молодым человеком открывался путь, на котором можно было стяжать и известность, и богатство, а Бог даст, и власть. К тому же ходили слухи, что царевна хороша собой. И предстояло путешествие, сначала морское, а потом по просторам таинственной, необыкновенной страны. В девятнадцать лет что может манить более, чем путешествие?
Все радовало юного Ганса, все внушало ему самые смелые и радужные надежды. Посольство собрано было из верных и опытных людей. Особенной удачей можно было считать то, что удалось уговорить старого воина, гофмейстера* датского двора, мудрого и хладнокровного Акселя Гюльденстриерне (далее мы станем его именовать попроще, на немецкий лад — Гильденштерном). Последние четыре недели перед отплытием гофмейстер болел, да и на корабль доставили его недомогающим. Но не мог, не смел старик отпустить без своего пригляда мальчика в эту варварскую Россию, Московию, где на царском престоле сидит то кровавый тиран, то дурак, то выскочка. Где едят на золоте, укрываются соболями, но увидев в похлебке, именуемой “тшчи” (язык вывихнешь!) таракана, спокойно берут эту тварь за ус, скидывают на пол, давят сапогом, а “тшчи” продолжают хлебать как ни в чем не бывало!
Не знает старый Аксель, что не суждено ему будет вновь увидеть родимую Данию, но как солдат, бывалый человек, наперед не загадывает и ко всему готов.
Все корабли прекрасно снаряжены: палубы чисты, медь сверкает, узорные форштевни** возносятся над водой, красуясь подновленной росписью и позолотой. Пять кораблей поплывут в Россию, три сопровождают посольство только до Ревеля. “Виктор” — корабль герцога. Корабль королевского адмирала зовется “Аргус”.
Трогательным было прощанье на копенгагенском рейде. Палили из пушек, желали попутного ветра, хорошей погоды. Наконец, скрылись из глаз знакомые шпили. Балтика обняла борта судов своими темно-синими водами.
Хорошо плылось! Между Бронхольмом и Готландом “Виктор” и “Аргус” шли рядом, и не по морскому уставу, а только лишь в честь прекрасной погоды и прекрасного настроения сделали по три пушечных выстрела. На подходе к Готланду снова приветствовали его салютом. Увидели лавировавшие корабли, которые как будто пытались скрыться. Кто такие? Догнали, выяснили: голландские купцы. Один из них оказался из Нарвы, сообщил, что там русские давно уже ждут герцогский караван.
Простились с купцами. Салют в их честь!
Десятого сентября корабли, снова трижды отсалютовав из пушек, бросили якоря на нарвском рейде. К адмиральскому “Аргусу” причалил русский бот с очень важными и очень разряженными боярами на борту. На берегу виднелось несметное число всадников и пеших. Как выяснилось, встречающие томились в ожидании ни много ни мало два месяца. И всадников было две тысячи, а пехоты — пятьсот человек!
На другой день к борту “Виктора” подвалил бот, на котором герцога должны были переправить на русскую землю. Посреди бота высилась наряднейшая беседка: крыша из алого сукна — на золоченных столбах, решетчатые воротца тоже вызолочены, изнутри беседка обита бархатом кармазинного, то есть, багряного цвета. И вот герцог ступил на русскую землю. Загремели пушки. Из толпы бояр выступили главные действующие лица, посланцы царя: боярин Михаил Глебович Салтыков и думный дьяк Афанасий Иванович Власьев. Отвлечемся на минутку. В нашем повествовании эти двое уже упоминались. Помните посольство Салтыкова в Варшаве, к королю Сигизмунду, препирательства из-за титулов, соглашение о перемириии “по челобитию царевича Федора Борисовича”? В том посольстве второй по важности фигурой был дьяк Афанасий Власьев. А годом раньше этот дьяк посылался в Вену, к императору Рудольфу — интриговать против Польши. Большим дипломатом был Афанасий Власьев. Имя его стоит запомнить.
Встретили Ганса в полном смысле слова по-королевски. Тут же на берегу введен он был в нарядный шатер, где получил первое царское дарение: восемьдесят драгоценных собольих шкурок. В раззолоченной и рассеребренной карете повезли гостя в Ивангород. На другом берегу реки Нарвы, на башнях и крепостных стенах города Нарвы толпились любопытные шведы, гадая, добра или худа ждать им от этого визита.
От Ивангорода огромный обоз — одних только датских подвод триста! — с многосотенным сопровождением двинулся неспешно к стольному граду Москве. Путь пролегал через Спасов монастырь, Новгород, Крестцы, Валдай, Вышний Волочек, Старицу, Волоколамск... Герцог находил в этом странствии множество удовольствий и забав.
Царские милости сыпались на него, как из рога изобилия. Тут и возок, в котором все, что можно, позолочено и расписано разными красками, обито сафьяном — да шестеро лошадей к тому возку. И верховые лошади со сбруей сказочной роскоши. И постели с перинами, атласными подушками, изголовьями, из золотой парчи одеяло, подбитое соболями.
А какие кафтаны! А какие плащи!
Герцог был большим франтом. Салтыков и Власьев, которые исправно доносили Борису о словах и действиях его чаемого зятя, писали: ”Платьицо, Государь, на нем был атлас ал, делано с конютелью по Неметцки; шляпка пуховая: на ней круживца, делано золотом да серебром с канютелью; чюлочки шелк ал, а башмачки сафьян синь”. Но герцог без конца рядился в дареные кафтаны, вообще хотел вести себя по местному обычаю, чем заслужил упреки со стороны своих: не стоит, мол, так торопиться...
А природа русская ласкала взоры, августовское солнце грело в самую меру. Покатые холмы сменялись равнинами, по которым, прихотливо извиваясь, струились прозрачные речки. На вечерней заре плесы кишели рыбой: она выпрыгивала из воды и тут же шлепалась обратно, гоня по гладкой поверхности реки круги.
В каждом городе, в каждой деревне встречали обоз торжественно. Угощение поражало обилием, люди одеты были богато, власти представлялись “светлейшему королевичу”.

ГАНС-ИОАНН — ПРОСВЕТ МГНОВЕННЫЙ
Он привлекал сердца веселым, приветливым нравом. Салтыков и Власьев в своих отчетах с некоторым смущением сообщают, что мол,”королевич нас жалует не по нашей мере: против нас встает и витается (здравствуется), шляпку сняв”.
В свободное же от встреч и представлений время датский жених развлекался в свое удовольствие: плавал на лодках, пристреливал дареные луки, охотясь на еще не отлетевших уток. При том регулярно справлялся о здоровье царя. А первого сентября, в Бронницах, захотел выпить заздравную чару в честь наступления нового года и опять же пожелать многолетия государю Борису Федоровичу.
Однако, бывалый солдат, мудрый гофмейстер Аксель Гильденштерн не склонен был пленяться видимой идиллией. Он делает в своем дневнике такие записи, что не сразу разберешь, чего в них больше: старческого брюзжания или просто трезвого взгляда, трезвой оценки увиденного.
Россия Акселю не нравится. Разве что в природе согласен он признать несомненную прелесть. Зато как раздражает его бедность, которая начинается сразу за спинами расфуфыренных встречающих! Как разорены, унылы, не обихожены селения! “Дома в крепости — дрянные бревенчатые домишки наподобие закутов для скота в Скании!”- это о славном граде Новгороде!
Ужасали Гильденштерна дороги. Одно и то же определение бесконечно пестрит на страницах дневника: дрянное поместье, дрянной монастырь, два-три дрянных монаха. Это герцогу милы ночевки в шатрах. Это он, молодой и горячий, спит как убитый и выпрастывается из-под собольих одеял. Многожды раненому, едва оправившемуся от хвори гофмейстеру больше пришлась бы по душе ночь, проведенная под кровом. Но куда там! И в избах, и в малых дворянских поместьях — клопы и тараканы.
Читать такое обидно. Но Аксель Гильденштерн зрил, что называется, в корень. Отнюдь не благодатной порой ехали датчане по России. Минувший год с холодным летом дал слабые, “зяблые” семена. Озимые, и без того небогатые, повыжгло неурочными весенними заморозками. По Руси начал гулять голод, грозивший к следующему году стать великим голодом.
Но Борис Годунов из кожи лез, только чтобы желанные гости не знали ни в чем недостатка. Богатство страны и царствующего дома демонстрировалось так настойчиво и неотвязно, что иноземцев оторопь брала. Ехали медленно — чтобы хозяева имели возможность готовить пышные встречи. Герцог начал даже проявлять нетерпение. А его все заваливали подарками: драгоценными тканями, собольими, рысьими, бобровыми шапками, саблями, изукрашенными бирюзой и яхонтами, золотыми нагрудными цепями... В Тушине всю обслугу, до последнего поваренка, посадили на коней. В Старице объявили, что кони — подарены! И королевич получил еще трех лошадей, причем одна дивной масти: белая в черный крап.
Двадцатого сентября, в поле, на подъезде к городским воротам, герцога Иоанна приветствовали многочисленные обыватели и видные царские сановники: боярин князь Василий Васильевич Голицын, окольничьи Василий Морозов и Петр Басманов.
Не хочется забегать вперед, однако трудно удержаться. Тем более, что некий чернец Чудова монастыря уже пересек литовскую границу... Не пройдет и года, как он сперва потихоньку, а потом и в полный голос начнет утверждать, что является никем иным, как чудесно спасшимся и в потаенных местах возмужавшим углицким царевичем Дмитрием. А спустя два года войско этого самозванца овладеет Москвой, и на Руси воцарится великая смута. Многим судьбам определит в ней место, кому — славное, кому — мученическое, кому — позорное. Так вот, Петр Федорович Басманов — сподвижник и соратник Бориса Годунова, присягнув юному Федору, присягу нарушит и с войском своим переметнется к самозванцу. А Василий Голицын запятнает честь своего древнего рода, руководя зверским убиением Федора и его матери.
А покуда — гудят колокола, выстраиваются шпалерами стрельцы в красных кафтанах со сверкающими на солнце алебардами — жених царевны Ксении Годуновой въезжает в Москву.
Ему отводят в Китай-городе одно из лучших подворий. В тот же вечер посланцы из царского дворца доставляют в герцогский дом ужин: сто изысканных кушаний лежат на ста золотых блюдах, накрытых такими же золотыми блюдами! В драгоценных кубках и ковшах — вина, меды и прочие напитки.
Двадцать восьмого сентября (более полутора месяцев прошло с того дня, как разукрашенный царский бот отвалил от борта “Виктора” и причалил к русской земле) герцога Иоанна торжественно принимали в Кремле. От самого дома до Красного крыльца стояли стрельцы в парадной одежде. На площади тесно и пестро было от разодетых в пух и прах русских и иностранцев. Особенно много было представителей Немецкой слободы, радостно приветствовавших своего единоверца. У крыльца Иоанна встретили князья Трубецкой и Черкасский, на лестнице Василий Шуйский (будущий царь!..) и Голицын, в сенях — боярин Мстиславский с окольничьими и дьяками.
В Золотой палате будущий зять и шурин увидел самодержца Бориса Годунова и его сына царевича Федора.
Можно предположить, что он был ослеплен избыточным великолепием как помещения и его убранства, так и царскими одеждами и знаками власти. Во всяком случае, те иноземные послы, которые имели честь быть принятыми в Золотой палате, писали в своих дневниках и донесениях о подлинных чудесах. Там была посудная горка великих размеров, на которой стояли сосуды из золота и серебра в виде сказочных зверей и птиц... Даже пустой сосуд этот едва поддавался усилиям пяти человек, а полный волокли к столу двенадцать...
Светильники, тоже из золота, являли собой творения искусных рук и буйной фантазии: один из них, например, изображал льва, чьи очи сверкали драгоценными камнями, державщего в зубах прихотливо извернувшуюся змею...
Царь и царевич, одетые в бархатные, щедро шитые золотом и унизанные жемчугом кафтаны, в венцах, сверкающих алмазами и яхонтами небывалой величины, производили ошеломляющее впечатление.
Королевича встретили ласково. Царь Борис поднялся со своего места, задал вопрос о здоровье короля Христиана, получил ответ, что Божиею милостию монарх здоров, дал поцеловать свою руку, обнял Ганса. Царевич Федор также поднялся с места, задал тот же вопрос о здоровье, получил тот же ответ, дал поцеловать руку и обнял будущего деверя. Ганс принимал царские милости с учтивостью и достоинством.
Затем в Грановитой палате был дан обед, на котором герцог, уже как будущий член семьи, сидел за царским столом, под висящей над ним огромной драгоценной короной и часами с боем. Пир завершился новыми дарениями. Царедворцы поднесли Гансу золотые ковши, меха, английские сукна и много чего еще. Главное же — царь и царевич сняли с себя алмазные наперстные цепи и надели их на шею будущему родственнику.
Не скажем точно, в каком месте, не скажем точно, в какой час, но в некоей потайной галерейке, куда вели скрытые переходы и лестнички, с великим волнением и любопытством, прильнув к не заметной извне решетке, из-за неразличимых снизу занавесей выглянуло девичье лицо... По свидетельству современников царевна Ксения была среднего роста, не худая, но стройная. Внешне она, видно, пошла в батюшку: имела густые черные волосы, “союзные”, то есть четкие, почти сходящиеся брови, темные глаза, которые особенно сияли, когда набегали на них слезы жалости или умиления.
Надо полагать, жених невесте приглянулся. А он, бедняжка, уже нареченный будущим супругом, так своей суженой и не повидал... Не положено было.
Сколько же времени пришлось на московское житье датского герцога? Страшно сказать: чуть более месяца. Весь этот месяц Борис как бы торопился приблизить к себе Ганса. О смене религии пока речи не было, но Ганс едет вместе с царской семьей на богомолье в Троицкую лавру. Выезд царского семейства пышностью и многолюдством превосходит все, что только можно себе представить! Перед царской каретой — шестьсот конников из знатных семейств, кто в золотой парче, кто в серебряной. Всадники на конях с попонами из леопардовых шкур. Коляска Федора едет пустая, сам Федор верхом, лошадь его ведут и сопровождают бояре. Перед каретой царя — шесть белоснежных коней.
Так же пышен выезд царицы и царевны, но обе они — в крытых колясках.
Как хочется нарисовать в воображении отрока и юношу, соединенных столь естественной в их возрасте дружбой! Чтобы шли стремя в стремя их кони... Чтобы среди строгих уставных служб и молитвенных бдений улучили бы они часок-другой для бесед ни о чем или о чем-нибудь, интересном для обоих: о путешествиях, о сражениях, в которых успел поучаствовать Ганс — он недолгое время был испанским волонтером* в Нидерландах... Но нет, не происходили такие разговоры и произойти не могли. С одной стороны — строгий этикет. С другой — разность языков...
Всякое общение Кремля с датским подворьем — через переводчика, через толмача. Это привычное положение вещей, наверное, и раньше докучало Борису Федоровичу. Теперь оно становилось мучительным. Царь посылает юному герцогу букварь и Евангелие, передает свою настоятельную просьбу: выучиться скорее русскому языку! Потому что необходимы разговоры наедине, обсуждение того, что касается только семьи, куда войдет Ганс, и будущей его государственной роли.
Покуда же русскую сторону при датчанах представляют двое высокопоставленных лиц: уже знакомый нам думный дьяк Афанасий Иванович Власьев и Семен Никитич Годунов. Общение постоянное, отношения сложные... Датчане хотят знать точные даты: когда герцог переедет в Кремль как официальный жених царевны, когда, по предложениям и планам Годунова может состояться венчание. Всплывают щекотливые денежные вопросы...
Гофмейстер Аксель Гильденштерн твердо стоит на страже интересов и престижа своего высокородного подопечного. И неустанно ведет дневник. Но куда девалась беспощадность взглядов и оценок, отличавшая начальные страницы? Наоборот, чем нелепее или тревожнее происходящие события, тем сдержанее, строже тон повествования? А изумляться есть чему и есть от чего тревожиться. Например, приходит посланец от некоего царского родственника, имени которого Аксель не называет. Просит герцога не ложиться, покуда родственник не навестит его для важного разговора. В десятом часу вечера — новый посланец: родственник задерживается, но скоро будет. В десять Гильденштерн идет спать. Герцог ждет. Еще посланец — еще отсрочка. Наконец, в одиннадцать посетитель в комнате герцога. Сидит несколько минут, справляется о здоровье и самочувствии и отправляется восвояси.
В дневнике Гильденштерна об этом нет никаких предположений или комментариев.

ВСПЫХНУЛ И ПОГАС
Спустя четыре дня герцог внезапно заболевает. Какая-то кишечно-желудочная хворь, которая развивается стремительно и вызывает растерянность и недоумение у врачей. Борису Годунову докладывают не сразу, надеются — может, обойдется. Не обошлось, и Годунов в отчаянье. Присылает пятерых своих лекарей. Те вкупе с врачами датскими пытаются что-то сделать, но Семен Годунов вдруг лечение отменяет. Ищут знахарок. Раздают обильную милостыню. То есть происходит примерно то, что загубило годуновского первенца. На фоне этой неразберихи заметны, однако и другие события из ряда вон выходящие.
Царь Борис Федорович Годунов дважды сам посещает недужного, рыдает возле его ложа, кручинится без меры, причитает... Дает клятву освободить четыре тысячи узников в случае выздоровления герцога. Обещает посадить на кол толмача (почему толмача?), если Ганс умрет. И чудо не в том, что рыдает и дает клятвы, а в том, что приезжает и сидит возле умирающего. Потому что по обычаям того времени не только сам монарх не должен был находиться вблизи больного или покойника, но каждый, кому случалось оказаться в такой близости, трое суток не смел являться пред очи царя. Борис Федорович всерьез рисковал своим собственным здоровьем. Но следует заметить, что были приняты предохранительные меры: путь его щедро кропили святой водой...
Мало того, царь присылает к больному единственного сына, наследника! Федор верхом, в сопровождении бояр, приехал, когда болезнь герцога уже обозначили как тяжкую, но еще не сказано было, что она смертельна. Слабеющий на глазах, измученный поносом и рвотой юноша молчал. Федор тоже молчал скованно и хмуро, как молчат мальчики всех времен и народов перед ликом смерти, приближающейся к человеку, который не намного старше их самих. Так прошло с полчаса. Федор встал, поклонился больному и отбыл.
Во все дни болезни бедному страдальцу доставляют с царского стола самые неподходящие кушанья вроде жареного лосиного бока... Снова царь Борис пытается заговорить грядущее несчастье, унять судьбу словом. Он без конца добивается, чтобы умирающий обещал ему поправиться к такому-то и такому-то дню. Простоватый Семен Годунов советует приближенным герцога побольше болтать с ним и веселить его, чтобы ускорить выздоровление.
С большим трудом удается гофмейстеру Акселю Гильденштерну сохранять в своих дневниках объективность и спокойный тон. И не от себя произносит он некое горькое признание! Нет, он вкладывает его в уста умирающего:” Быть может, Бог не хочет оставить меня среди этого нехристианского народа, дабы я не был совращен в их неправедную веру...”
В шесть часов вечера двадцать восьмого октября 1602 года герцога не стало. Последняя надежда семьи Годуновых на укрепление власти, на сохранение хотя бы жизни детей, рухнула. Ксения, услышав горестную весть,”замертво упала к ногам отца”. Борис Федорович впал в отчаянье.
Между тем вокруг мертвого тела разыгрались страсти и интриги. Православная церковь не желали делать послаблений лютеранину. Похороны затягивались. Настырный Афанасий Власьев просил послов датских поторопиться с этим печальным обрядом, вызывая их для переговоров почему-то на хоры церкви Воскресения Христова. Возникла проблема с траурными одеждами. От имени царя скуплены были в лавках все черные ткани: царь намеревался расходы взять исключительно на себя!
Новый посланец от думного дьяка: опять приглашение на церковные хоры. Царь Борис, оказывается, очень огорчен тем, что тело его нареченного зятя подвергли медицинскому вскрытию. Так утверждает дьяк. Ах, не было вскрытия? Бальзамировали не вскрывая? Афанасий Иванович Власьев сразу успокаивается.
Афанасий Власьев... Бог ему судья, только неведомо, какова его роль в этом печальном событии, какие козни и кому он строил, какие цели преследовал? Подобные подозрения и в голову не приходили бы, если бы не было известно, что спустя три года вынырнет дьяк уже в чине великого секретаря и казначея при самозванце Лжедмитрии I. И как специалист по брачным делам поедет в Краков к королю Сигизмунду, чтобы играть роль местоблюстителя Лжедмитрия во время сватовства и обручения с Мариной Мнишек. На торжественном этом обручении присутствовали король, его сын Владислав и его сестра — шведская королева Анна. Исполняющий обязанности жениха дарил и принимал подарки. Он еще и задержался на некоторое время, отправив Марину с отцом в путешествие, которое должно было завершиться в Москве. Сам же был почетным гостем на свадьбе Сигизмунда с австрийской эрцгерцогиней.
Ох, ни за что ни про что такими милостями не осыпают... В одночасье такой близости с иноземными монархами не достигают... Когда именно начал Власьев служить полякам? Какие услуги успел им оказать, состоя при Годунове? Темна вода в облацех.
При Василии Шуйском дьяка Власьева сослали в Уфу. Все-таки хоть какое-то наказание.
Датского герцога схоронили в Немецкой слободе.
Пора, наверное, задаться естественным вопросом: сам умер герцог или ему помогли?
Справедливости ради стоит заметить: очень многое свидетельствует в пользу естественной смерти. Начать с того, что первые покойники появились в датском посольстве еще на пути из Ивангорода в Москву. Продолжали умирать и в столице: кто не выдерживал грубой, жирной русской пищи, кто подхватывал уличную заразу, один служка просто упился, не в силах отказываться от дармового, не ведающего меры угощения.
Герцог Ганс, которого тешили на русский лад, тоже мог и лишнего, причем вовсе не диетического, съесть, и лишнего выпить...
Но не отделаться от некоторых сомнений. Прежде всего, классический вопрос любого детектива: кому это выгодно? А в конце царствования Годунова вопрос мог звучать и по-другому: кому, кроме самого Годунова, его семьи и самых близких людей смерть герцога могла быть выгодной? Ответ: практически никому. А выгодна почти всем!
Замужество Ксении и появление возле Федора старшего, полного сил, деверя могло лишь продлить агонию годуновского правления. Не получилось, не вышло у царя Бориса. Не сумел он стараниями, попытками угодить народу завоевать его симпатии, заставить признать себя законным государем. Не дал начала династии. А когда прежняя власть идет на убыль, всем, кто к ней как-то причастен, главное — быстро сообразить, как вести себя дальше. На кого делать ставку. Чего ожидать и к чему готовиться. Всякая задержка у одра умирающей власти — потеря золотого времени.
Так что, как ни мил, как ни приятен был королевич Иоанн, в России он оказался лишним. А лишнее, как правило, убирают.
Вот тут и начинают возникать вопросы, связанные с гибелью и похоронами датского жениха. Причем самое подозрительное как раз может найти простое объяснение. Имеется в виду процесс лечения: пригласили врачей, прогнали врачей и так далее. Ну, во-первых, герцога пользовали и держали под наблюдением медики, приехавшие с посольством. Им никакой Семен Никитич не указ. А потом — это так по-российски, по-годуновски: метаться от одних средств к другим, раздавать милостыню, миловать злодеев. Искать помощи у ворожей и знахарок.
Но почему же все-таки не было вскрытия? Тем более, что тело герцога являло собой картину не совсем обычную даже для умершего от кишечной заразы: грудь вздута, словно подушка, туловище и ноги — темные, сине-бурого цвета... Нет, не стали вскрывать, пропитали ароматами, уложили в три гроба: деревянный, медный и дубовый и схоронили с большой пышностью в склепе возле немецкой церкви.
Далее датским посольством тотчас после похорон отправлены в Данию два гонца, для верности — разными путями: через Польшу и через Нарву. Власьев просит назвать их имена. Пожалуйста — Ерген Буров и Генрих Мекленбург... А потом один из гонцов бесследно исчезает, другого задерживают на границе под каким-то предлогом и держат несообразно долго.
А в силу каких причин датское посольство никак не отпускали? Семь месяцев томилось оно почти без толку, переговоры с царем о некоторых территориях состоялись в середине декабря. Тогда же царь сообщил, что собирался обвенчать свою дочь на Рождество... Ну что ж, может быть, он-то и собирался, однако вопрос о крещении герцога ведь не был решен. Видимо, намерения Бориса Годунова с самого начала встречали сильное противодействие у разных сторон.
Почему отпущенные наконец датчане отъезжали столь поспешно, что не стали грузить в Ивангороде на суда предлагаемые русскими съестные припасы? Их отъезд походил на побег, хотя вскоре в Ревеле, где намеревались они запастись провиантом, обнаружили дикую дороговизну да еще и — чуму? В записях-отчете есть фраза, рисующая отказ от предложений русских: “наши ничего не хотели и искренне благодарили”. И — ни строчки сожаления об отказе. Почему?
Очень соблазительно завершить эти “почему” эффектным, по-настоящему детективным обстоятельством. Мы уже упоминали о том, что гофмейстеру, мудрому, неподкупному и проницательному Акселю Гильденштерну вернуться в родную Данию было не суждено. На обратном пути он занемог кровавым поносом возле Ямбурга, в великих муках доплыл на корабле до острова Готланда, где и скончался. Там, возле города Висбю, и схоронили старого воина.
Может быть, и ему помогли умереть? Знали о том, что вел он подробные дневники... Могли предположить, что королю Христиану расскажет нечто нежелательное...
Нет, все-таки естественнее предположить, что просто не выдержало здоровье у старого человека. Не выдержало тревог в связи с болезнью и смертью царственного юноши, который был отдан под его опеку. И напряжения от дипломатических посольских дел. И зачастую нелепых, но всегда изнурительных хозяйственных забот, возникавших иногда, что называется, на пустом месте... Например, что делать с двумястами подаренными лошадьми? Они никому не нужны, только ржут и жрут в своих конюшнях, из-за них подворье забито сеном-соломой, того и гляди, вспыхнет пожар. Или — куда деть дареных от имени царя четырехметровых рыбин? Рыбье мясо жирно, но не вкусно. Семен Годунов, прежде охотно бравший передарки, вдруг отказался наотрез и, вроде бы, даже обиделся...
Нет, вероятнее всего Акселя Гильденштерна сгубили не лиходеи, а собственные старческие немощи и непосильные посольские труды... Царство ему небесное! Его дневники — чтение занимательное, а сам он внушает симпатию.

ЖИЗНЬ ПО ИНЕРЦИИ, А ГИБЕЛЬ БЛИЗКА
Гибель герцога Ганса, повторим, нанесла удар планам и надеждам Годунова. Но жизнь не остановилась.
Возобновились переговоры о замужестве Ксении, хлопоты, связанные с поисками нового жениха.
Застрявшее в Москве датское посольство откровенно симпатизировало Федору, именуя его “молодым государем”. В январе на водосвятии, например, Федор скинул свою роскошную лисью шапку и почти час оставался с непокрытой головой. Несмотря на жестокий мороз и ветер. Послы это отметили!
А в следующем мае, возвращаясь из монастыря, куда ходили шествием во главе с патриархом, Федор задержался возле Лобного места. Датчане стояли среди прочих зрителей поодоль. “Молодой государь велел нам сказать, чтобы мы подошли поближе”. И поделился некоторыми своими будущими замыслами: собирается довыстроить Лобное место “заново и обнести прекрасной решеткой”.
Но все замыслы государей, и старого, и молодого, отходили в область мечтаний. Голод изнурил страну. Свирепствовали разбойничьи шайки. На этом фоне даже упорное и успешное градостроительство, проводимое Борисом, казалось многим гордыней не по временам.
Лжедмитрий за границей все активнее переходил от слов к делу. И, наконец, шестнадцатого октября 1604 года пересек русскую границу во главе небольшого и довольно “сбродного” войска, открыто претендуя на царский престол.
Русские города, пленившись посулами самозванца, очаровавшись именем Дмитрия и самим фактом якобы чудесного спасения младенца, отпадали от Годунова, сдавались чернецу-расстриге. И Моравск сдался, и Чернигов... Только Новгород Северский, словно непокорный бык, уперся всеми четырьмя копытами, вытоптал возможных изменников, весь подобрался и выставил навстречу противнику смертоносные рога.
Руководил обороной Петр Федорович Басманов — воевода храбрый, опытный, решительный и пока еще верный Годунову. Стоя под стенами Новгорода, самозванец пытался вести переговоры. Басманов обличал в нем обманщика и грозился посадить на кол.
Но царство Годунова слабело на глазах. Сторону самозванца держали казаки, к нему тянулись беглые холопы и крестьяне, которые надеялись на облегчение жизни. Вместо решительного отпора самозванному царевичу Димитрию тут и там затевали хитрости, которые очень смахивали на измену. Вот, казалось бы, победили — но взяли да и отпустили... Вот злодей вроде бы почти в руках — нет, упустили.
Годунов полагал поначалу, что достаточно презрением доказать самозванство лжецаревича, и от него все отступятся — оказалось, недостаточно. В сдавшихся городах расстрига рассыпал милости, давал щедрые обещания, вел себя смело, проявлял великодушие.
Что греха таить? В известной степени Борис Федорович Годунов сам подал ему пример. Он взошел на трон не прямым наследованием, не родовитостью. И пытался убедить подданных в своем праве властвовать, проявляя государственный ум и личные достоинства. Ну так тот, кто именовал себя сыном Грозного, тоже обладал умом и красноречием, был храбр. А в делах государственных проявлял до поры до времени если не ум, то хитрость и умение привлечь к себе людей. Чем был он хуже Годунова?
Все колебалось и рушилось вокруг царя Бориса. А он, в отчаянных попытках сохранить хотя бы видимость прочной власти, продолжал строить и украшать столицу, принимать знатных иноземцев, поражая их роскошью кремлевских палат и обилием угощения.
Тринадцатого апреля 1605 года Борис Годунов пировал с иностранцами в Золотой палате. Встал из-за стола, и тут ему стало худо: кровь хлынула из ноздрей, ушей, рта... Он едва успел благословить сына на царство, едва успел принять традиционный для русских царей предсмертный монашеский чин и скончался. В монашестве нарекли его Боголепом — странное для Годунова имя...
Смерть не вызвала у его поданных ни горечи, ни сожаления. Один из его современников выразился так: “Жил, как лев, царствовал, как лисица, умер, как пес!”
В народе пошла молва... Помните, в трагедии Пушкина Годунов с горечью признает:
“Кто ни умрет, я всех убийца тайный..”? Последнее подозрение пало снова на него самого... Не покочил ли, дескать, царь с собой? Не принял ли какой отравы? Однако, всерьез эту версию никто не принимал.

Назад к списку

Поиск

Письмо автору
Карта сайта
 1
eXTReMe Tracker